Течения раннего русского консерватизма

Нынешняя ситуация в России во многом напоминает ту, которая существовала в Российской империи. Со времени радикально-западнических реформ Петра I российская государственность была отнюдь не консервативной по своей природе. Ее космополитические и западно-ориентированные верхи, в том числе династия Романовых, часто делали все для того, чтобы ограничить и свести на нет как консервативные и националистические политические движения, так и деятельность их идеологов и деятелей культуры.

Наиболее яркими и известными представителями церковного консерватизма в начале XIX века являлись епископ Иннокентий (Смирнов), митрополит Серафим (Глаголевский), архимандрит Фотий (Спасский), митрополит Евгений (Болховитинов), инок Аникита (в миру - князь Сергей Ширинский-Шихматов). Церковный консерватизм не ограничивался рамками клира, его носителями могли быть миряне (Александр Шишков, Михаил Магницкий, Александр Стурдза, графиня Анна Орлова-Чесменская). Для течения было характерно напряженное и драматичное противодействие западным идейно-религиозным влияниям, прежде всего просветительским идеям и масонству, деизму и атеизму. Можно также отметить достаточно явно выраженное убеждение в особом пути России, связанным с Православием, отличающем ее от Запада и Востока. Представители церковного консерватизма остро осознавали уникальность своей религии. В отличие от старообрядчества с его тотальным антизападничеством и неприятием петровской революции, церковный консерватизм представлял собой более мягкий вариант. Церковный консерватизм не мог быть тождествен учению Церкви, как оно складывалось в более ранние периоды. Он был реакцией на вызов Просветительского проекта и косвенно связанных с ним явлений - таких, как фактический отказ от православного характера Российского империи, произошедший после 1812 года и продолжавшийся до 1824 года.

Для течения была характерна лояльность существующей монархической власти, что не исключало ее резкую критику, когда, с точки зрения носителей данного направления, «попирались интересы Церкви», нарушалась «чистота веры», разрушалась нравственность, возникала угроза ослабления Православия в результате распространения неправославных и антиправославных учений.

Отметим также, что для церковного консерватизма было характерно почти полное отсутствие интереса к экономической и национальной проблематике. Если говорить о попытках представителей указанного направления влиять на жизнь светского общества, то они в основном сводились к мерам запретительного характера в отношении неправославных и антиправославных течений, неприятию радикализма и либерализма, причем последние часто приобретали в сознании церковных консерваторов некую апокалиптическую, если не прямо фантастическую окраску (так было характерно, к примеру, для архимандрита Фотия (Спасского). Позитивная программа церковных консерваторов имела узкоконфессиональный характер, обычно ими подчеркивалась необходимость широкого распространения православного образования в качестве наиболее эффективного противовеса неправославным и антиправославным влияниям. Кроме того, церковные консерваторы считали недопустимым в тех конкретных условиях перевод Библии на русский литературный язык вместо церковнославянского, что подрывало сакральный характер Священного Писания. Имел место и напряженный интерес к проблемам нравственности и необходимости следовать бытовым традициям в той степени, в какой они были связаны с Православием. Этническая русскость течением обычно не акцентировалась. Оно скорее носило имперский, универсалистский, нежели националистический характер. Церковный консерватизм особенно ярко проявил себя в первой половине 1820-х годов. Некоторые его представителя сыграли очень значительную роль как в истории русской культуры, так и Церкви, например, известный поэт-архаист князь Сергей Ширинский-Шихматов, принявший монашество с именем Аникита, сыграл большую роль в возрождении русского монашества на Афоне. Его миссия в аристократической среде начала XIX века аналогична миссии святителя Игнатия Брянчанинова в более позднее время. Вне влияния идей и практик православной оппозиции трудно представить духовную эволюцию Филарета (Дроздова), пожалуй, самого крупного богослова и влиятельного деятеля РПЦ в XIX веке. Влияние Православия на русский консерватизм было исключительным.

С церковным консерватизмом было достаточно тесно связано течение светского, православно-самодержавного консерватизма. Наиболее видными его представителями являлись Александр Шишков (с 1803 года), Михаил Магницкий, Александр Стурдза. Проблемы веры приобретали во взглядах представителей течения ярко выраженный политизированный характер. Православие в их воззрениях приобретало характер идеологии, противопоставляемой модным в то время экуменическим утопиям. Отсюда - постоянная политическая борьба с высокопоставленными мистиками и масонами вроде министра духовных дел и народного просвещения Александра Голицына.

Представители православно-самодержавного консерватизма, в отличие от церковных консерваторов, выходили за пределы узкоконфессиональной проблематики. Их воззрения охватывали широкий спектр общественно значимых вопросов: постановка вопроса о национальном образовании, о характере подлинно самодержавной власти, об отношениях Церкви и государства, вопросы цензуры, русского права, самобытной национальной культуры, опирающейся прежде всего на определенные языковые традиции, сословный вопрос, университетская политика, вопросы внешней политики и т.д.

Михаил Магницкий одним из первых напомнил верховной власти забытую к тому времени идею: «самодержавие вне православия есть одно насилие», то есть деспотизм. Речь шла о так называемой симфонии властей, восходящей к новеллам императора Юстиниана и наиболее подробно в дальнейшем разработанной в трудах архиепископа Серафима (Соболева) и Михаила Зызыкина. Для православно-самодержавных консерваторов было свойственно категорическое неприятие конституционализма и либерализма, Просвещенческого проекта как такового. Они совершенно сознательно старались исключить из преподавания рационалистическую философию и естественное право как дисциплины, подрывающие основы самодержавной власти и православной веры.

Если мысль об особой православной культуре содержалась в воззрениях церковных консерваторов скорее имплицитно, то представители православно-самодержавного течения превратили идею сочетания истин веры с истинами науки в государственную политику, попутно решив по-своему проблему воспитания в национальном духе (что произошло, впрочем, уже в царствование Николая I в результате деятельности министров народного просвещения Александра Шишкова и Сергея Уварова).

Национализм в их воззрениях и действиях прослеживается весьма четко: Шишкова можно считать одним их тех идеологов, кто впервые стал конструировать националистическую традицию. Что же касается Магницкого, то вполне определенно можно утверждать, что в своих действиях на определенном этапе он совершенно открыто руководствовался национальными симпатиями и антипатиями, преследуя в Казанском университете, где он был попечителем учебного округа, так называемую немецкую партию. Вопрос об опасности национализма для имперского универсализма ими, как правило, не ставился, однако их взгляды и соответствующая практика явно вызывали опасения у Александра I. Культурный национализм был для представителей православно-самодержавного направления одной из важных идейных традиций. Но, повторим, на конфронтацию с имперским принципом представители течения не шли.

С известного рода оговорками к православно-самодержавным консерваторам можно причислить Николая Карамзина после 1811 года, когда великий мыслитель, историк и писатель, проделав длительную эволюцию, практически полностью отошел от либерализма и западничества, создав наиболее полный и разработанный консервативный проект первой четверти XIX века - «Записку о древней и новой России», изложив в нем оригинальную концепцию самодержавия и взгляд на роль Православия и русских традиций в истории России. В отличие от Шишкова и Магницкого, Карамзин был чужд масонофобии и крайнего антизападничества, отнюдь не был активным борцом с идущим с Запада мистицизмом. Здесь, очевидно, сказался его былой опыт либерализма, масонства, увлечения культурой Запада.

В деятельности Федора Ростопчина совершенно определенно прослеживается то, что можно обозначить как русско-националистический консерватизм. Националистическая составляющая определенно доминировала в его воззрениях (что до известной степени - речь идет скорее об акцентах! - отличало его взгляды от взглядов консерваторов православно-самодержавного направления). Разумеется, появление русско-националистического консерватизма было спровоцировано не только галломанией русского общества, но и наполеоновской агрессией, объективно носившей антирусский характер. Уступая по теоретическому уровню вышеперечисленным мыслителям, Ростопчин, мало рассуждая о православной вере и церкви, о самодержавии, оказался одним из ярких творцов русской консервативной националистической риторики. Упор на русское национальное начало, агрессивное неприятие французского, которое одновременно выступало синонимом либерального и революционного, - характерные черты того варианта консервативной идеологии, что связан с взглядами Ростопчина. Подчеркнем еще раз - его взгляды особенно ярко демонстрируют то, что можно обозначить как русско-националистический консерватизм; подобные взгляды можно обнаружить и у других консерваторов, например, у Шишкова, хотя и не в столь концентрированной форме.

В русском консерватизме указанного периода имелись и течения, связанные с масонством. Оговоримся сразу: масонство - очень пестрое и противоречивое явление, не сводимое к одному идейному знаменателю. Однако нельзя не заметить, что в масонстве Александровской эпохи существовало несколько направлений, имевших достаточно четко выраженную консервативную и даже националистическую окраску. Для масонства в духе журнала «Сионский вестник», издаваемым Александром Лабзиным, наряду с приоритетом внутренней Церкви над внешней, отрицанием церковной обрядности, ставкой на надконфессиональную мистику и экуменизм, были характерны некоторые принципы, вполне родственные консервативным: приоритет монархии, критическое отношение к рационалистической философии Просвещения, культ нравственности. Но если в данном случае можно говорить лишь о некоторых элементах консервативного мировоззрения, то гораздо определеннее была ситуация с консервативным крылом русского розенкрейцерства того времени. Обычно его крупнейших представителей вроде Осипа Поздеева, Павла Голенищева-Кутузова называли не иначе как ультраконсерваторами и обскурантами. Исходя из положения масонской доктрины, они признавали господствующее положение Православной церкви, поскольку она являлась государственным институтом, а с их точки зрения, лояльный подданный, если он признает государство, стремясь к стабильности и порядку, должен быть членом внешней Церкви. Более того, на словах они отвергали противопоставление внутренней Церкви внешней. Будучи антилибералами, противниками Михаила Сперанского, розенкрейцеры ратовали за жесткий контроль над общественной жизнью и умонастроениями, проповедовали антиреволюционный и антилиберальный изоляционизм.

Были в русском масонстве того времени и носители националистических умонастроений. К таковым принадлежал Дмитрий Рунич. Ему было свойственно осуждение Петра I за отказ он народных традиций и привычек, разрушение русской национальности. Тем не менее изуродованная Россия, с точки зрения Рунича, сохранившая свою самобытность, должна была преобразовать Европу, разложившуюся под воздействием рационалистической философии и вольнодумства, спасти и возродить человечество, так как русский национальный дух отличается от всех других народов.

Вместе с тем нуждается в серьезном переосмыслении мистико-космополитическое направление общественной мысли протестантского толка, связанное с именами Александра I (на определенном этапе), Александра Голицына, которое ассоциируется с деятельностью Библейского общества, Священного союза, министерства духовных дел и народного просвещения, попыткой реализации социальной утопии «евангельского» или «общехристианского государства» (термин Елены Вишленковой). Будучи официальной идеологией, имевшей поначалу либеральную окраску (для нее было характерно провозглашение равенства людей перед Богом, идея веротерпимости, уравнения конфессий, отказ от государственного статуса православной религии, филантропия и прочее), мистико-космополитическое направление со временем под влиянием политических обстоятельств (событий 1819-1821 годов, когда по Западу прокатилась революционная волна) мутировало в антилиберальное и антиреволюционное течение. Христианская, стабилизирующе-консервативная составляющая данной идеологии вышла на первый план, что привело к резкому ужесточению цензуры, жестким попыткам внедрить принципы конфессионального образования в светских учебных заведениях, гонениям на либерально настроенную профессуру, ограничению университетской автономии, одобрению запрета масонских лож и т.д. Впрочем, нетерпимое отношение к православной оппозиции и иезуитам-традиционалистам было продемонстрировано представителями направления и до начала революционной волны.

Но и либеральный, и консервативный варианты данного направления объективно имели антиправославную направленность, что вызвало сильнейшее сопротивление со стороны православной оппозиции. Самодержавная власть рассматривалась им не как порождение национальной истории, а как политическое орудие для воплощения в жизнь утопии надконфессиональной власти, призванной защитить Европу от распространения подрывных учений и революционных потрясений. Разумеется, такой вариант консервативной идеологии не мог иметь в принципе русской национальной окраски. То был государственный космополитизм, на определенном этапе обретший достаточно ярко выраженный консервативный акцент. Именно отмеченная выше нетрадиционность данного направления предопределила его быстрый политический крах и переход, уже в следующее царствование, к иной идеологии.

Помимо основных течений, которые явно доминировали, можно выделить католический консерватизм (характерный для политической группировки, формировавшейся под влиянием проповеди иезуитов-традиционалистов и в особенности деятельности Жозефа де Местра). У него имелись общие черты с русским церковным православным консерватизмом - неприятие просветительской идеологии, экуменизма, библейской политики, критика учебных заведений, устроенных по протестантскому образцу, требование введения конфессионального образования в противовес светскому, борьба с масонством и либерализмом и даже галломанией (последнее было характерно для де Местра). Однако имелись и существенные отличия, которые исключали даже тактический союз с церковными или православно-монархическими консерваторами. Консерваторам католического толка было свойственно монархическое охранительство, однако самодержавная власть в России трактовалась ими либо как варварская, либо как единственный европеец в варварской стране (в данном случае позитивная оценка относилась к личности Александра I). Следует подчеркнуть и резко отрицательное отношение представителей данного течения к Православию, публично, впрочем, тщательно вуалируемое. Католические консерваторы исходили из необходимости обратить Россию в католичество, разумеется, с одновременным признанием власти папы Римского. Сама Россия («нецивилизованная страна»), как и русский народ, рассматривались большей частью как пушечное мясо, которое надлежало использовать в интересах папы и европейских католиков-роялистов. В более поздний, нежели рассматриваемый, период в наиболее концентрированной форме подобные умонастроения нашли отражения в первом «Философическом письме» Петра Чаадаева.

Мы затронули основные течения в русском консерватизме первой четверти XIX века. Их взаимодействие и борьба определили идейную атмосферу того времени, дальнейшую эволюцию русского консерватизма. Разумеется, выделение течений условно. Консервативная идеология и практика являлись достоянием отдельных лиц и кружков и были по преимуществу дисперсны, неотчетливы и аморфны, иногда трудноотличимы от других направлений общественной мысли, что было естественно на этапе становления нового идейного направления в условиях авторитарного государства. Тем не менее опыт предлагаемой типологии представляется полезным для историков русской консервативной мысли.

В заключение скажем, что русские консерваторы первой волны были талантливыми во многих отношениях людьми, как правило, великолепно образованными и ничуть не уступающими по силе интеллекта своим либеральным и радикальным оппонентам. Наследие ранних русских консерваторов в зародыше содержит практически все основные идеи, характерные для зрелого русского консерватизма.

Русский консерватизм создавался литературно одаренными людьми. Помимо очевидных классиков первого ряда - Гавриилы Державина, Николая Карамзина, Ивана Крылова, подавляющее большинство создателей русского консерватизма также оставили довольно значительный след в русской литературе и культуре. В меньшей степени такое можно сказать о Ширинском-Шихматове, Шишкове, Ростопчине, Глинке. Православно-консервативная составляющая золотого век русской культуры только в наши дни открывается исследователями (например, в трудах Марка Альтшуллера). В значительной мере именно они формировали творческую почву золотого века и оказали прямое или косвенное влияние на зрелого Александра Пушкина, Василия Жуковского, Николая Гоголя, Сергея Уварова, славянофилов. Невозможно представить себе развитие русской исторической науки без имен Карамзина и Глинки, создавших именно консервативную, православно-монархическую версию русской истории.

Политика графа Уварова в области просвещения и цензуры (фактически он явился создателем российской системы университетского и школьного образования) во многом была повторением и развитием тех идей и практик, которые развивали Александр Стурдза, Александр Шишков и Михаил Магницкий. А унификация русского законодательства, осуществленная зрелым Михаилом Сперанским, реализовывала консервативные идеи Карамзина о русском праве, развитые в «Записке о древней и новой России».

Ранние русские консерваторы выступили главными идеологами Отечественной войны 1812 года и внесли огромный вклад в победу над Наполеоном. По справедливости их следует называть детьми 1812 года. Во многом благодаря их влиянию галломания была существенно ограничена, а Николай I ввел русский язык как обязательный для аристократии.

История становления русского консерватизма свидетельствует о прямой зависимости данного феномена от исторического, географического и национального контекста. Содержание консервативной идеологии на практике оказалось довольно плюралистичным и конфликтным. Консерватизм ни в России, ни в мире никогда не являлся универсальной идейной системой с четко очерченной системой взглядов. Однако в русском консерватизме все же достаточно четко прослеживается магистральное направление, которое возникло и оформилось под воздействием нескольких основных факторов русской истории. В первую очередь речь идет о влиянии православной религии на все стороны жизни общества - от быта до политики. Огромную роль также играл идеал мощного централизованного иерархического государства, который исторически сформировался в национальном сознании в силу больших пространств и военных угроз со стороны Запада и Востока, необходимости вести оборонительные войны, требующие колоссального напряжения и сплоченности от государства и народа. Наконец, большую роль в формировании русского консерватизма сыграло сознательное неприятие западноевропейской культурно-религиозной традиции - русское антизападничество (не все течения русского консерватизма носили антизападнический характер, однако они никогда не были господствующими в самой консервативной среде).

Соответственно, на всех этапах развития русского консерватизма главным его течением изначально было то, для которого приоритетными ценностями выступали православие, централизованное государство, имперский патриотизм и на определенных этапах - русский национализм. Наиболее развитые, классические формы русского дореволюционного консерватизма в целом являлись своего рода теоретически развернутым обоснованием формулы «Православие - самодержавие - народность» (если кто-то считает термины «самодержавие» и «народность» архаичными и устаревшими, то пусть вместо них подставит «сильное государство», «патриотизм», «национализм»). Всякая серьезная русская консервативная рефлексия неизбежно затрагивала, обосновывала те или иные члены указанной триады (или отталкивалась от них). Соответственно, представляется, что современные политические новации, связанные с поиском и разработкой идеологии, опирающейся не консервативные ценности, не могут игнорировать специфические особенности и константы традиционного русского консерватизма. Определяться (либо учитывать, либо аргументировано отвергать, либо как минимум объяснять свое отношение к ним и т.д.) в отношении них придется любой серьезной политической силе, претендующей на роль выразителя консервативных умонастроений. Идеологическую родословную игнорировать невозможно.

Диффамация русского консерватизма в либеральной и советской историографии XIX-XX веков была, по сути, диффамацией огромной и значимой части русской истории и культуры, насильственным и вульгарным сведением ее поразительного богатства к предельно узкой и тенденциозной версии, первоначально разработанной в отщепенческих радикальных кружках. Восстановление адекватных представлений о консервативном наследии в политической и культурной сфере существенно видоизменит наши представления о русской истории, а значит, позволит адекватно оценить современность и историческую перспективу.

К сожалению, нынешняя ситуация во многом напоминает ту, которая существовала в Российской империи. Со времени радикально-западнических реформ Петра I российская государственность была отнюдь не консервативной по своей природе. Ее космополитические и западно-ориентированные верхи, в том числе династия Романовых, часто делали все для того, чтобы ограничить и свести на нет как консервативные политические движения, так и деятельность консервативных идеологов и деятелей культуры. В частности, абсолютное большинство в русской печати второй половины XIX века представляли газеты и журналы леворадикального и либерального направлений. Консервативные издания влачили жалкое существование, подвергались диффамации, моральному (и не только!) террору и травле, в том числе на высшем уровне, и, по сути, были маргинализованы. Если сейчас мы изучаем их авторов как великих мыслителей, то в реалиях тогдашней жизни им приходилось крайне тяжко.

Дореволюционная власть апеллировала к русской традиции, русской идентичности лишь тогда, когда имел место цивилизационный вызов, угрожающий самому существованию империи и монархической власти. Например, русский консерватизм окончательно оформляется как течение общественной мысли в огне войны 1812 года, когда на первый план выдвинулись его выдающиеся деятели. Тогда русский консерватизм впервые артикулировал себя, одержал блистательную идейную победу и способствовал грандиозной военной победе над одним из величайших полководцев в мировой истории. Русские консерваторы временно спасли власть в 1905-1907 годах, когда Россия уже погружалась в красную Смуту. Но после того как произошла частичная стабилизация, либеральная бюрократия при пассивном отношении монарха расколола русское консервативное движение и сделала все для его компрометации. В феврале 1917 года государство защищать было уже некому. В какой-то мере нечто подобное произошло и в 1991-м.

Исторический опыт показывает, что парадигма верховной власти, которая обращается к консервативно-патриотическим ценностям лишь в моменты смертельной для нее опасности и, напротив, максимально их ограничивает, а то и подавляет, в относительно спокойные для нее периоды, глубоко порочна и опасна, более того, в определенных условиях чревата социальной и национальной катастрофой. Как правило, для того чтобы такие ценности были актуализированы и востребованы, была необходима угроза революции или большой войны.

The end should

Рождение русского консерватизма: уроки прошлого. Первая часть доклада воронежского историка Аркадия Минакова на втором форуме «Бердяевские чтения»