Василич

Памяти журналиста и писателя Анатолия Старухина.

Если задуматься, то вся моя, не такая уж короткая профессиональная биография была связана каждым эпизодом с Василичем. Я взрослел и матерел как бы под его приглядом. Журналисты между собой «на Вы» не общаются - все со всеми на равных. Но и Толей, или Анатолием, мне называть его никогда не приходилось. Я задумывался о нашей со Старухиным разнице в возрасте лишь на очередном его юбилее. А в жизни тридцатилетняя почти разница не чувствовалась и никак не отражалась на нашей дружбе. Я ему «Василич», он мне - «Саша». Без фамильярничанья, без панибратства.

Я не помню, знакомились ли мы до 1993 года или нет, - журналистский мир той поры делился на местных «карасей» и небожителей - собкоров федеральных СМИ. И карасей в небо не пускали. Старухин к тому времени работал в ИТАР-ТАСС и очень томился своей поденщиной. Неудивительно после работы в блестящей «Комсомолке» 70-х и грозной «Правде» 80-х годов. Но именно ТАСС положил начало нашей дружбы. В свои двадцать с небольшим я был основателем и главредом первой частной газеты нашего города «Вечерний Воронеж». Чтобы выжить, газета занималась продажей бумаги коллегам из других изданий. Одним из поставщиков был далекий Красноярский комбинат, а заключали мы договора при посредничестве тамошнего тассовца Юрия Хоца. Он и предложил держать связь и решать организационные вопросы через своего коллегу Анатолия Старухина.

Красноярская бумага была самой дешевой и самой плохой в стране, мы старались запихнуть ее в другие регионы. Был случай, когда, сидя в Воронеже, мы продали вагон красноярской бумаги в Иркутск. Василич пришел в редакцию «Вечернего Воронежа» весной 1993 года в песочного цвета твидовом пиджаке - казалось, такой или подобные он будет неизменно носить до конца жизни. При всей либеральности и простоте в общении он, конечно, был консерватор и не изменял ни принципам, ни привычкам, ни стилю. На первый раз все ограничилось чинным чаепитием и обсуждением круга обязанностей каждого. В обязанности Василича входила связь с Хоцем и выяснение сроков отгрузки. Собственно торговлей Василич не занимался - не царское дело. Наверное, мы присматривались друг к другу - представители разных эпох. Естественно, первая сделка не замедлила себя ждать. Обмывали ее и все последующие в обкомовском ресторане «Дон» - «заведения» тогда еще оставались советскими. Обычный дружеский обед в дневное время с бутылочкой чего-нибудь сорокаградусного - водочки или коньячку под настроение. Сильно не рассиживались, работы было много у каждого. Привычку к неспешным мужским разговорам «за жизнь» я приобрел именно от Василича. Он любил рассказывать про родные места - про Алтай, про сибирские реки, про писателя Астафьева, с которым он в молодости пересекался, про кочевую жизнь собкора, про забавные нравы провинциальной номенклатуры. Мне, пацану в сущности, его жизнь казалась приключением. Я как был домоседом, так им и остаюсь до сих пор.

Наш совместный «бизнес» длился год, может, чуть больше. Потом все наши покупатели от красноярской бумаги отказались, мы переключились на других поставщиков. Василич оказался не у дел. Но в редакцию по старой памяти захаживал, не так часто, конечно, как раньше.

Наши «бизнес-ланчи» в «Дону» и вовсе прекратились - повода шиковать больше не было. Через несколько лет «Вечерний Воронеж» обанкротился. Я не чувствовал себя торговцем и искал возможности реализовать себя в журналистике. Василич в то время только-только перебрался из ТАССа в газету «Трибуна». Его место оставалось вакантным, и я попросил похлопотать за меня. Он меня отговаривал, как мог: «Ты прекрасно пишешь, ты убьешь в себе чувство слова». Я не понимал, мне надо было кормить семью, а перспектив как-то не прорисовывалось. Наконец, Василич сознался, что несколько недель назад уже дал рекомендацию пареньку, которого не особо хорошо знал. «Он, конечно, тебе не конкурент по классу, но он внештатно уже какие-то заметки туда отправляет». Поскольку официально в ТАСС никого еще не оформили, я-таки упросил Василича связаться с руководством корсети и поговорить обо мне. Москва дала добро, и я месяца три исправно посылал туда свои заметки в конкуренции с рекомендованным до меня парнем, пока не понял, что работа на ИТАР-ТАСС - совсем не мое. Я не стал ждать, утвердят меня или не утвердят официально, а просто перестал отправлять новые тассовски. Сразу стали звонить, обещать. Но я решил «умерла, значит, умерла» и пусть поезд едет мимо. «Ну, что я тебе говорил», - торжествовал Василич. Конечно, мой несостоявшийся союз с ИТАР-ТАССом мы не могли не обмыть. «И заметь, тебе еще тридцати нет. А каково мне было мои немолодые годы на такие «семечки» тратить». Именно в тот раз я узнал, что он пишет не только журналистские очерки, в которых ему в Воронеже равных не было, но и вполне литературную прозу.

Спустя еще пару лет, уже в следующем своем газетном проекте, «Воронежском обозрении», а потом и в «Молодом коммунаре», который я возглавил в 2005 году, я частенько публиковал его рассказы. Моим любимым остается рассказ о слепом болельщике футбольного «Факела» Батраченко, за полвека не пропустившем своими невидящими глазами ни одного матча своей команды. Я знал Батраченко с детства - и как друга и сослуживца моего покойного отца, и как легенду трибун нашего центрального стадиона.

Позже, когда надо мной повис дамоклов меч заказного уголовного дела и из редакторов меня моментально выгнали, среди личных вещей мне пришлось забирать из служебного кабинета наш с Василичем портрет - он у меня висел там, куда принято вывешивать губернаторов и президентов. Дружбой с ним я гордился и продолжаю гордиться - всю свою жизнь.

Василич был одним из немногих, кто искренне и неподдельно интересовался моей «уголовной» судьбой. Звонил, захаживал в гости. Обещал выступить в суде, если дойдет дело. Надо ли говорить, что такая человеческая поддержка дорогого стоит. Все планировали отметить завершение моей многолетней уголовной эпопеи - не довелось.

Я познакомился с Василичем в тот год, когда умер мой отец. Они были почти ровесники. Но, повторюсь, о возрасте Старухина я никогда не задумывался - равенство во всем. Но когда я, еще в 90-е, впервые попал к Василичу домой, то поразился сходству его кабинета с кабинетом отца. Наверное, эпоха и типовое домостроение сделали свое дело. Огромные во всю стену самодельные стеллажи, заставленные в два ряда, массивный стол у окна. Даже корешки полных собраний сочинений были одинаковыми. Помню, как дарил Василичу томик Тейяра де Шардена - Василич как советский человек в постсоветскую эпоху сложно искал «своего» Бога.

Разница между отцом и Василичем была в том, что отец мне (не дорос еще) в своем кабинете никогда не наливал, а Василич иногда и наливал. Жили мы в соседних кварталах на общей улице Среднемосковской. И по дороге с работы могли забежать друг к другу в гости на «рюмку чая».

А еще был гараж, сакральное пространство русского мужика, - сперва про автопром (ах, как он гордился шестой «Маздой», подаренной повзрослевшим сыном) и новости всякие, а потом опять про Алтай, про Сибирь, про сыновей, про реки.

Неспешные, исполненные мужского достоинства разговоры. Время не властно над памятью.

Александр Пирогов