180 лет Алексею Суворину

С год назад, мониторя просторы Интернета, не появилось ли чего новенького о жизни и творчестве великого уроженца Воронежской губернии Алексея Суворина, судьба которого меня захватила еще в 90-е годы XX века, я натолкнулся на книгу кандидата исторических наук Любови Макашиной «Вокруг А.С. Суворина. Опыт литературно-политической биографии», вышедшей в Екатеринбурге в 1999 году. С помощью коллег из вуза, где она преподает, узнал ее адрес. Предложил обмен книгами. Послал ей вышедшие в Воронеже с моим участием «Телохранитель России. Воспоминания современников об А.С. Суворине» и сборник произведений Суворина с предисловием Марины Ганичевой «Очерки картинки».

А вскоре и она прислала свою книгу. В сопроводительном письме Любовь Петровна написала: «Когда я увидела дату издания «Телохранитель России», я восторженно ахнула: мы в одно время интересовались и занимались одним делом - восстановлением светлой памяти Алексея Суворина. Какая жалость, что мы не знали друг друга в тот период! Надеюсь, что ваши книги стали пособием для студентов Воронежского госуниверситета. В УРГУ имя Суворина по-прежнему под запретом».

Я не стал разочаровывать Любовь Петровну на счет ВГУ. Помнится, совсем недавно учитель жизни целого поколения воронежских журналистов Лев Ефремович Кройчик уверял, что Антон Чехов отвернулся от Суворина после дела Дрейфуса. И якобы антисемитизм Суворина стал причиной их разрыва. В отличие от Макашиной, у Кройчика, как и у его предшественника Динерштейна, не было ни желания, ни стимула разобраться в сути отношений двух великих людей России. Боюсь, что задача у них одна - всячески тормозить процесс актуализации творческого наследия великого русского журналиста, издателя, общественного деятеля и политического мыслителя. Но не им, а новому поколению думающих молодых людей, в том числе журналистам, адресуется наша публикация глав из книги Любови Макашиной о Чехове и Суворине. Написанная в 1999 году, книга читается на одном дыхании и заставляет о многом задуматься.

Святослав Иванов

Взгляды на журналистику

Отношения между Чеховым и А.С. Сувориным - не обывательское знакомство и даже не простая дружба двух писателей, а уже в некотором роде «теория русской литературы». Суворин - важная страница в жизни Чехова. Чехов - светлая страница в биографии Суворина.

Александр Амфитеатров, Cave di Lavogna, 25.09.1909 год

Дружба Чехова и Суворина начиналась и разворачивалась в период творческого подъема как одного, так и другого - во второй половине 80-х годов ХIХ века. «Новое время» уже давно зарекомендовало себя как широко информированная, влиятельная в правительственных и общественных кругах газета. Основной костяк авторов и сотрудников газеты складывался в тот же период - А.Амфитеатров, И.Потапенко, А.Столыпин, Н.Глинка, Н.Энгельгардт, В.Буренин.

Суворин в тот период был одержим техническим перевооружением типографии и всего издательского дела. Обустраивалась типографская школа при издательстве. Известный театральный критик и драматург Суворин готовился претворить в жизнь планы о собственном театре - с собственной антрепризой и им самим подобранным репертуаром. Чехов в тот период известен как автор смешных водевилей и юмористических рассказов - плодовитый, подающий надежды писатель. И тот, и другой стояли на пороге новой фазы своего творчества.

Из всех предыдущих лет год 1886-й стал для Чехова самым плодотворным. Было написано и опубликовано в юмористическом журнале «Осколки» Лейкина более ста рассказов. Но стиль сотрудничества с Лейкиным, его непременное условие «пошутить в сто строк» - стало сковывать входящего в новую фазу творчества Чехова. Он еще не знал, какую, но - новую. Сотрудничество с «Петербургской газетой» Гейдебурова несколько больше отвечало духу требований Чехова, однако и она сковывала автора жесткими требованиями сроков сдачи материала. Писатель хотел еще поработать над стилем, образами, а редакция требовала: «В номер!» По-другому стали складываться отношения Чехова с «Новым временем» и Сувориным.

Они познакомились в апреле 1886 года. Суворин, очарованный человеческим обаянием Чехова, предложил сотрудничество без всяких условий. Интуиция издателя не подвела, впрочем, как всегда. За два месяца Чехов написал и опубликовал в «Новом времени» больше, чем связанный контрактными обязательствами. То были лучшие рассказы раннего Чехова: «Враги», «Панихида», «Агафья», «Кошмар», «Святая ночь»... Результат был неожидан для самого автора: «Пятью рассказами, помещенными в «Новом времени», я поднял в Питере переполох, от которого угорел, как от чада». Первый рассказ был «Панихида». За него Чехов получил гонорар 75 рублей, ровно столько, сколько Лейкин платил в «Осколках» за месяц, за четыре рассказа. Чехов боялся, что далее условия работы переменятся, и писал Суворину: «Я радуюсь, что условиями моего сотрудничества вы не поставили срочность моей работы. Где срочность - там спешка и ощущение тяжести на шее... Назначенного вами гонорара для меня вполне достаточно» (письмо от 21 февраля 1886 года). Спустя некоторое время Суворин предложил Чехову собрать опубликованные в субботних приложениях «Нового времени» рассказы и издать их отдельной книжкой. К марту таких рассказов набралось 13, к ним Чехов добавил три рассказа, опубликованные в «Петербургской газете», и назвал свою первую книжку «В сумерках». Спустя два года книжка получила высшую для русского беллетриста награду - ежегодную Пушкинскую премию. Благодаря публикациям в «Новом времени» писатель был замечен серьезной критикой из толстых журналов, не обращавшей внимание на легковесное чтиво развлекательных бульварных журналов «Будильник» и «Осколки».

Литературный обозреватель «Нового времени» В.Буренин писал: «Господина Чехова заметили… А ведь и прежде можно было заметить: он давал под разными псевдонимами такие же талантливые и живые вещи, какие дает и теперь. Причина, заставившая и заставляющая до сих пор критику толстых журналов игнорировать талант молодого беллетриста, заключается, кажется, в том, что произведения Чехова вообще чужды всяких приходско-журнальных тенденций и в большинстве обнаруживают вполне свободное отношение автора к делу искусства, в большинстве руководствуются только одним направлением, тем, какого требует художественная правда» («Новое время», 1887, 25 сентября).

Первая книга Чехова «В сумерках» выдержала 12 изданий за период 1887-89 годов. Вне всякого сомнения, кроме заслуги автора, тут есть и заслуга издательства «Новое время».

Впервые в жизни Чехов почувствовал себя обласканным, обожаемым, этаким баловнем судьбы. У него стало проходить чувство неудовлетворенности от спешки и неотделанности произведений, впервые благодаря Суворину он испытал удовольствие от работы со словом.

Лейтмотивом следующего года стала работа над первым крупным по форме произведением - повестью «Степь». Полученный от Суворина гонорар позволил на время забыть о заработке на хлеб насущный и сосредоточиться на большом произведении. Повесть была отдана для публикации в журнал «Северный вестник». Первым рецензентом повести стал В. Буренин из «Нового времени». В.Буренин увидел в Чехове продолжателя русской литературной традиции, в описаниях природы Чехов соперничает, по мнению рецензента, с Тургеневым. Чехову был присвоен титул - «самый выдающийся молодой литератор современности». Буренин открыл полемику о художественном методе Чехова. Имя Чехова стало модным. А писатель наперекор моде задумал испробовать себя в документальном жанре.

Интерес Чехова к Сахалину был вызван двумя факторами. Во-первых, в Москве намечалось проведение международного симпозиума специалистов-тюрьмоведов и официальная печать обсуждала такое событие. Другим поводом явилась ходившая в тайных списках рукопись американского журналиста Ж.Кеннана о состоянии сибирских тюрем в России. Ее чтение, а не только перепечатка, были запрещены специальным цензурным указом. Многие русские интеллигенты, прочитавшие рукописный список, желали бы составить собственное мнение об обсуждаемом предмете. Но не все смогли. А.П.Чехову и В.М.Дорошевичу удалось.

Предпринятое Чеховым путешествие вряд ли бы удалось без материальной и организационной поддержки Суворина. Судя по переписке 1889-90 годов, Суворин вдохновлял писателя, организовывал ему теплые приемы интеллигенции и администраций городов, где писатель останавливался, высылал деньги на расходы. Благодаря авторитету «Нового времени» Чехов, как корреспондент газеты, был допущен в закрытые для общественного мнения места на острове Сахалин. Разумеется, авторитет таланта Чехова открывал ему многие двери, но только не епархии министерства внутренних дел. Талантов в России много, но когда и кто же из чиновников ценил их? Чехов признавал в письмах и немногих дневниковых записях, что авторитет газеты помогал ему в работе.

Но прежде чем решиться на такую ответственную исследовательскую и публицистическую деятельность, Чехов опробовал себя в качестве газетного передовика. Известно несколько его небольших статей в газете «Новое время». Чехов был недоволен своим газетным опытом и первоначально не захотел включить статьи в собрание сочинений. Публицистическим дебютом стала статья «Московские лицемеры» («Новое время», 1888, 9 октября). В сопроводительном письме Суворину Чехов писал: «Я, Алексей Сергеевич, осерчал и попробовал нацарапать статейку для первой страницы. Не сгодится ли?» (письмо от 7 октября 1888 года). После опубликования констатировал: «Рад, что моя передовая сгодилась» (письмо от 10 октября). «Статейка» была посвящена решению Московской думы, отменившей свое же решение о запрете торговли по воскресным дням.

Автор издевался над купцами вроде Ланина, который говорил на заседаниях думы, что поставит за прилавок детей, жену, освободит наемных приказчиков и будет торговать с одной лишь целью - пополнить городскую казну. Материал Чехова, видимо, задел за живое своего адресата. Купец и фабрикант Ланин, издающий к тому же свою газету «Русский курьер», поместил в двух номерах ответный материал с характерным заголовком «Облыжные публицисты» (11, 12 октября). Выступление «Нового времени» было названо неприличным. Но зато газета «Новости дня» одобрила статью Чехова, а закон Московской думы назвала «специальной московской глупостью». Резонанс от выступления Чехова был приличный, и в конце октября Московская дума вновь пересмотрела свое решение, но уже в пользу приказчиков.

Лучшие журналистские качества проявил Чехов в своей передовице: оперативность, злободневность, действенность. Заседание думы состоялось 4-5 октября. Решение о запрете торговли вынесено 7 октября. В тот же день отослан материал в газету, опубликован - 9-го, полемика разразилась в прессе 10-15 октября, а 29-го уже отменено старое и принято новое решение думой. О приказчиках сочувственно писать было не принято. Но кто же, как не Чехов, сын приказчика, мог лучше заступиться за городское сословие? Материал имел благоприятный резонанс, и какой бы журналист не гордился бы таким попаданием в цель? Только не Чехов.

Почему Чехов называл свой материал публицистическим дебютом? Разве в «Осколках» под рубрикой «Осколки московской жизни (1883-85) он не комментировал подобные события? Среди 51 «осколка» нечто подобное по проблематике нашлось. Но не по тону, не по уровню авторского осмысления, ярко выраженной позиции обличителя и защитника. В «Осколках» ерничал, вышучивал, а в «Новом времени» писал серьезно и эмоционально: «Не лицемерие ли защищать торговлю по праздникам, говорить о церкви? Не лицемерие ли, защищая свой хозяйский карман, называть себя приказчиком и говорить как бы от имени приказчиков? Не лицемерие ли пугать миллионными убытками или антагонизмом приказчиков и хозяев?» А в «Осколках» интонация - ироническая, ни к кому конкретно не обращенная - так, игра ума, игра слов: «Н.П.Ланину не верили, что он настоящий редактор «Русского курьера» и что он умеет писать. Собственно говоря, вопрос об умении Николая Петровича мало мучил публику... Но г. Ланин - человек нервный, мнительный и подозрительный. Ему кажется, что весь мир, начиная с его второстепенных, не посвященных в редакционные тайны сотрудников, тяжелых и малоспособных людей, и кончая солдатом на Сретенской каланче, ядовито глядят на него, показывают пальцем: не надуешь!» (9 июня 1884 года). В «Осколках» автор не обращается прямо к Ланину, а в «Новом времени» резко бросает обвинение в лицо: «Уж воистину браво! Только бравые и очень «храбрые» люди могут говорить публично и не краснея такой вздор!»

В суворинской газете Чехов опубликовал десять публицистических статей разного качества. Любопытным примером является статья «Фокусники». Поводом для ее написания явилась брошюра К.А.Тимирязева о состоянии московского зоологического сада. Тимирязев был сотрудником журнала «Русская мысль» и ряда газет, но не мог убедить редакторов поддержать его в борьбе против московского профессора Богданова и выпустил брошюру «Пародия науки» на свои деньги. Чехов прочитал ее случайно, находясь на даче в Бегимове. Срочно выехал в Москву, посетил зоосад, пересмотрел Дневники наблюдений зоосада, которые фиксировали действительно пародийные для ученого журнала факты: кто дразнил зверей, кто сорвал цветов, кто поругался с билетершей... Вонь, грязь, голодные звери и отсутствие ученых-зоологов. Цитаты из брошюры академика-физиолога, касающиеся научных аспектов, Чехов дополнил яркими личными наблюдениями. Полнота картины получилась убийственная! Но результат от публицистического выступления - противоположный ожидаемому. Льстивые коллеги Богданова, в чьем ведении был зоосад, на очередном академическом заседании уверили его в полном своем несогласии с газетой, лабораторию, вместо того, чтобы улучшить, закрыли совсем, ученого Тимирязева уволили из Петровской академии. Опыта борьбы с корпоративностью у Чехова не было. Писательский опыт здесь не годился.

Публицистике Чехова свойственны лаконичные, но емкие обобщения или замечания по важным вопросам российской жизни. Обычно Чехов-новеллист, рассказчик, драматург от своего имени такого не делал. Несколько примеров обличений. О лени: «В наше больное время, когда европейскими обществами обуяла лень, скука жизни и неверие, когда всюду в странной взаимной комбинации царят нелюбовь к жизни, страх смерти, когда лучшие Люди сидят, сложа руки, оправдывая свою лень и свой разврат отсутствием определенной цели в жизни, подвижники нужны как солнце». О взяточничестве, нищенстве, незаслуженных наградах: «...русский человек относится одинаково беспечно как к чужой, так и к своей собственности: он зря берет и в то же время зря дает. Уличное нищенство - только маленькая частность большого общего. Нужно бороться не с ним, а с производящею причиною, когда общество во всех своих слоях сверху донизу научится уважать чужой труд и чужую копейку, нищенство уличное, домашнее и всякое другое исчезает само собой» (статья «Наше нищенство», 1888, 4 декабря). О русской жизни: «Русская жизнь бьет русского человека так, что мокрого места не остается, бьет на манер 1000-пудового камня. В Западной Европе люди пропадают оттого, что жить душно, а у нас оттого, что жить просторно; простора так много, что маленькому человеку нет сил ориентироваться» (письмо к Григоровичу, 1888, 5 февраля). Или: «На Руси не редкость, что сапоги тачает пирожник, а пироги печет сапожник. Ведь случалось же у нас, что учебными округами управляли врачи и бывшие прокуроры, а в окружных судах председательствовали естественники и ботанику преподавали словесники» (статья «Фокусники», 1891, 9 октября).

Определенную часть вины за то, что «маленькому человеку нет сил ориентироваться», А.П.Чехов возлагал на прессу. «Наши газеты, - писал он, - разделяются на два лагеря - одни из них пугают публику передовыми статьями, другие - романами... Страшна фабула, страшны лица, страшна логика и синтаксис, но знание жизни еще страшней».

Бессодержательность прессы и снобизм журналистов Чехов высмеял в миниатюре «Сказка»: «Я - писательница, я публицистка... Расступитесь, невежи!.. И публицистка-муха указала на (свое произведение) - бесчисленные точки, которыми был покрыт засиженный мухами газетный лист».

Недобросовестность и претенциозность бездарного бульварного журналиста показана Чеховым в рассказе «Сон репортера». Психологические черты, присущие герою рассказа, подмеченные писателем, характерны для людей подобного типа всех времен и народов. Неопрятный, полуголодный, примитивный, готовый пресмыкаться за копейку перед кем угодно и когда угодно, репортеришко проспал званый ужин, о котором должен был написать отчет. Он противен в своих мечтаниях об ужине, но еще более мерзок в своей лени и профессиональной недобросовестности, когда принес редактору материал со своими впечатлениями о рауте. И безумно гадок и смешон, когда обижается на реплику редактора, что работа могла быть и лучше, ибо обижается он на то, что в нем не заметили «истинный талант». Портрет своего «героя» Чехов создал не описательно, а лексикой персонажа, она убога и вульгарна.

Профессии газетчика и прессе Чехов посвятил немало строк. Наиболее известными стали «Мысли читателя газет и журналов», «Прощение» и другие. Лестных слов в адрес журналиста у Чехова вряд ли найдешь. Такое можно объяснить не только особенностью миросозерцания юмориста, но и состоянием газетно-журнального мира в период бурной капитализации прессы. Чехов очень долго смотрел на журналистику только как на способ заработать на жизнь. В лейкинский период его девизом было «развлекай!», в суворинский стало - «развлекая, поучай!»

Предназначение журналистики по Суворину было иным. Как известно, Суворин понимал прессу как выразительницу национального самосознания, как источник формирования массового поведения людей, как буфер между властью и массами. Имея разные взгляды на прессу в начале дружбы, они и через 15 лет близких личных отношений смотрели на журналистику по-разному, но позиции того и другого смягчились, видоизменились под давлением обстоятельств и, конечно, взаимного влияния.

Суворин умел «делать журналистов под себя», как красноречиво и много рассказывал сотрудник «Нового времени» Снесарев в книге «Миражи «Нового времени» и «соблазненные младенцы». В случае с братьями Чеховыми его опыт дал сбой. Талант одного из них оказался сильнее суворинских способностей, бесталанность другого не стоила того, чтобы работать с ним по-особому. Однажды Суворин вызвал к себе Александра и попросил придумать себе ряд псевдонимов, чтобы... не компрометировать имя талантливого беллетриста. Оскорбленный Александр срочно пожаловался брату. Тот легкомысленно заявил, что не заботится о бессмертии фамилии и ее непорочной репутации, пусть как хочет, так и подписывается. Александр все же послушался издателя, и в скором времени на страницах газеты появилась новая фамилия - А.Седой, псевдоним Александра Чехова. Выдающегося публициста из него не получилось, «потери» издателя, выплачивающего повышенную зарплату за заурядную работу восполнял, видимо, Антон. Вот тогда в газете и появились передовицы Антона Павловича Чехова: «Московские лицемеры», «Наше нищенство», «Н.М. Пржевальский» и другие. Суворин предложил Антону Павловичу стать постоянным сотрудником. Но тот категорически отказался: «В качестве хорошего знакомого я буду вертеться при газете... но встать в газете прочно не решусь ни за какие тысячи, хоть вы меня зарежьте» (письмо Суворину, август, 1888).

В последующие, 1890-1893 годы Чехов еще несколько раз обращался к документальным, небеллетристическим жанрам в газете. Но всякий раз оставался собой недоволен, о чем красноречиво говорит его переписка с друзьями. Так, в письме к драматургу и издателю В.А.Тихонову он жаловался: «Газетный язык мне никогда не давался» (7 марта 1889 года). В письме Суворину: «Я - не журналист!» (24 февраля 1893 года). Коллеге В.Н. Аргутинскому-Долгорукову: «Пишу я только беллетристику, все же остальное - чуждо или недоступно мне» (20 мая 1899 года). В письме к А.М.Горькому: «Я не умею писать ничего, кроме беллетристики» (15 февраля 1900 года).

Подготавливая тексты для собрания сочинений, Чехов в первые тома включил свои публикации из бульварных юмористических журналов, не стыдясь остроумных пародий на рекламу в одну-две строчки, пародий на заголовки. Любовно собраны вместе шуточные объявления, подписи под карикатурами, разумеется, более крупные формы - язвительные комментарии событий московской жизни под рубрикой «Осколки московской жизни». Основа «осколков» - документальная, казалось бы, материалы жанра вполне могли бы отвечать требованиям сатирического жанра «фельетон», за маленьким вычетом: автор не делал никаких социально-политических выводов из юмористической или сатирической ситуации. Он никого в них не поучал, что, видимо, было принципиально для зрелого Чехова. Когда он начал систематизировать свое творчество, он отдельно отложил публицистику - и раннюю, и последующую, 90-x годов, - в сторону, как бы сомневаясь, а не стоит ли ее считать творчеством. Тем не менее потом статьи из «Нового времени», путевые заметки «По Сибири» и очерки «Остров Сахалин» заняли целый том собраний сочинений и, разумеется, являются неотъемлемой частью чеховского наследия, оригинальной стороной его дарования и в то же время документальными свидетельствами понимания своей эпохи автором. Как ни скуп Чехов на авторские оценки, как ни закамуфлирована в них авторская позиция, они тем не менее есть. Чем и интересен цикл работ Чехова.

Путевые заметки «По Сибири» вызвали положительный резонанс общественности. О них тепло отозвался художник И.Репин, издатель В.Тихонов, журналист С.Филиппов и другие. Их перепечатывали сибирские газеты и комментировали. Но такого было недостаточно, чтобы сам автор начал обольщаться на свой счет. На рукописной тетрадке в 47 листов, подготовленной для печати, рукой Чехова написано: «В полное собрание не войдет». Что же ущербного нашел в них Чехов? Путевые заметки не поднимали общественно-политических тем, как например, заметки Радищева «Путешествие из Петербурга в Москву», они не могли соперничать с этнографическими сибирскими очерками К. Носилова, они не были разоблачительными, как материалы о местах заключения в Сибири Ж.Кеннана. Да, не были, но ведь Чехов и не ставил себе такой задачи. По всей видимости, дело в другом. Щепетильный во всем, писатель не мог простить себе обычный газетный прием, когда материал, написанный в один прием, делится на части и печатается частями как последовательные репортерские заметки с места события по ходу дела. Все девять очерков написаны в три приема - в Томске, Иркутске, Благовещенске, а подавались как письма с пути: Екатеринбург, Тюмень, Омск, Томск, Красноярск, Иркутск, Благовещенск. Главное, что занимает внимание писателя - занимает и потрясает до глубины души, - природа, такая не сходная со среднерусской, малороссийской и крымской, привычной для южанина Чехова. Природа-стихия, с которой человек принужден бороться за существование, отнимает все физические и духовные силы, не оставляя их на культурные потребности. Письма родным с дороги более раскованы, содержательны и разноплановы, чем газетные публикации. По всей видимости, Чехов понимал, что материалы являются его визитной карточкой и пропуском в ад - на Сахалин. Малейшая неосторожность - и он мог быть заподозрен в нелояльности и, следовательно, не допущен на остров. Несоответствие виденного написанному и раздражало, по всей видимости, писателя больше всего. Отправляясь в дорогу, Чехов шутил: «Еду делать двугривенные». Суворин посулил платить 20 копеек за строку, неслыханно большая плата по столичным масштабам, но какая малая компенсация всяческих затрат, перенесенных писателем в пути. Суворин желал бы за те же деньги получать от Чехова публицистические статьи с яркой авторской позицией. Но Чехов был непреклонен: «Вы браните меня за объективность, называя ее равнодушием к добру и злу, отсутствием идеалов и идей и прочего. Вы хотите, чтобы я, изображая конокрадов, говорил бы: кража лошадей есть зло. Но ведь такое уже и без меня - известно. Пусть судят их присяжные заседатели, а мое дело показать только, какие они есть... Конечно, было бы приятно сочетать художественное с проповедью, но для меня лично - чрезвычайно трудно и почти невозможно по условиям техники» (письмо от 1 апреля 1889 года). Из пространной цитаты, выдержанной в нехарактерной для мягкого Чехова твердой интонации, видно, что он намеревался подходить к описанию фактов со стороны художественной и объективистской, но отнюдь не обличительной, не тенденциозной. Какие же жанры могли соответствовать намерению Чехова? Очерка? Репортажа? Письма с дороги? Что угодно, только не передовая статья, какой ждал от Чехова Суворин. Серьезно приготовив себя к впечатлениям о Сахалине (прочитал научную, публицистическую и официальную информацию), он относился к тысячекилометровым прогонам по Сибири как к прелюдии, предыстории, прологу к главному путешествию. Он горел желанием своими глазами увидеть то, о чем был начитан и наслышан. Может быть, поэтому целый месяц вплоть до Томска не отравлял в газету обещанных корреспонденций. Он как бы боялся растрясти впечатления, силы берег для главного. Письма с дороги родным наполнены меланхолией от того, что медленно движется к вожделенной мечте. «Мне не весело и не скучно, а так, какая-то студень на душе. Я рад неподвижно сидеть и молчать», - пишет он с парохода, плывущего в Пермь (от 24 апреля 1890 года). Далее: «Проснувшись вчера утром и выглянув в вагонное окно, я почувствовал к природе отвращение» (29 апреля 1890 года). В Екатеринбурге его негативные впечатления еще больше усилились: «Здешние люди внушают приезжему человеку нечто вроде ужаса».

В феврале 1888 года Чехов окончательно решил ограничить свое сотрудничество с газетами только «Новым временем». Брату Александру так прямо и написал: «Буду изредка пописывать Суворину, а остальное, вероятно, похерю». Решение еще более укрепилось после отпуска, проведенного Чеховым на даче Суворина в Феодосии. Оба потом вспоминали, что они с утра до ночи говорили, говорили, говорили, не могли насытиться друг другом. Делясь своими летними впечатлениями с братом, Чехов описывал свое состояние как очарование глубоким человеком, а себя сравнивал с «говорильной машиной». Вот тогда, по-видимому, и появился у Чехова зуд попробовать себя в публицистике, видимо, он проникся суворинскими идеями «воспитания общества в определенном патриотическом духе». Более того, Чехов советовал брату Александру, выпускнику математического факультета Московского университета, попробовать сотрудничать с Сувориным. Издатель обещал Александру зарплату в 6 тыс. рублей в год, по 500 рублей ежемесячно, то есть на 150 рублей больше, чем маститому, известному журналисту Василию Розанову... Антон писал Александру в шутливой форме, но оценка газеты была серьезная: «В добросовестных, самостоятельно мыслящих работниках весьма нуждаются... Чем раньше ты покажешь свой взгляд, каков бы он ни был, чем прямее и смелее будешь высказываться, тем ближе будешь к настоящему делу и к 6 тысячам жалованья» (письмо от 11 сентября 1888 года).

Александр внял совету брата и был принят на зарплату мастера, сам будучи учеником подмастерья. Конечно, то был шаг Суворина к завоеванию Антона, а брат лишь был ступенью.

Екатеринбург был последним островком привычной цивилизации. Здесь кончалась железная дорога, гостиницы с хорошей едой, медицинское обслуживание, развлечения... В Тюмень Чехов выехал на лошадях. Выпал снег, в начале мая... «От холода не спасали ни шуба, ни двое штанов», - вспоминал Чехов. Чахоточный и геморроидный, он вкусил все прелести проселочных дорог, то скованных морозом, то размягших от оттепели. Если бы он и дальше стал накапливать негативные впечатления, его хрупкий организм сломался бы. И рафинированная душа стала искать спасения в поисках положительных эмоций. Их дала могучая сибирская природа. Она ничем не была похожа на любимую, только что описанную степь и едва напоминала скромными березовыми перелесками мелиховские окрестности…

Чехов выехал из Москвы 19 апреля, приехал в Томск 15 мая, почти через месяц. Городскую гостиницу воспринял как дар Божий. Размягчился он от бани, от рюмочки перед ужином с белой скатертью, от обожания интеллигентной и купеческой публики, нахлынувшей с визитами. Как он рад был их всех видеть на первых порах! Отогревшись в «цивилизации» шесть дней, Чехов написал первые шесть путевых заметок для «Нового времени».

Исследователи творчества Чехова относятся к его циклу «По Сибири» несерьезно. Его материалы то называют очерками, то зарисовками, то заметками... Редакция «Нового времени» сразу определила их жанр как заметки. С первой же публикации им была предпослана такая рубрика. При возобновлении их в июле 1890 года газета писала: «Предыдущие шесть заметок напечатаны в нескольких номерах «Нового времени». Сам Чехов, долго размышлявший над формой своих сибирских посланий, писал Суворину и семье: «Уезжая, я обещал вам присылать путевые заметки» или: «Не боялся быть в своих заметках слишком субъективным». В другом письме: «Свои путевые заметки начисто писал в Томске».

Однако если посмотреть на первые два материала с точки зрения жанровых особенностей, то их смело можно назвать репортажами. Главное событие репортажей - продвижение весны с запада на восток страны и личные впечатления. Люди, встречавшиеся автору, лишь иллюстрируют такое событие. Автор всегда обозначает свое местонахождение: пароход на Каме в первом материале, местечко в 375 километрах от Тюмени - во втором, в третьем - тракт от Тюмени до Томска, в четвертом - переправа через Иртыш, в пятом - село Красный Яр на Оби. Выбрав позицию бытописателя, автор уклоняется от каких-либо политических и социальных оценок. Поводов было достаточно. Уже в первом материале, описывая переселенцев, у него было искушение поддаться примеру Гаршина и Успенского и сделать глубокие социально-политические выводы о жизни простого народа, сдвинутого реформами правительства с привычных житейских рельсов. Но Чехов ограничивается двумя фразами: «В глазах уже смирение... И знаю, что будет хуже». Наблюдая арестантский этап, Чехов сочувствует тому, что люди безропотно переносят холод, грязь, клопов, усталость. И не дает оценки содержания арестованных в России в целом - не настало время. Верный художественному осмыслению факта, он описывает свои переживания по поводу увиденного и только. Лишь в пятом материале Чехов вводит прямые оценки увиденного, но прибегает к испытанному в русской литературе приему: вводит персонаж, от лица которого и звучат авторские оценки. Позиция некоего Петра Петровича активна, даже агрессивна, он раздражен малоинициативностью здешнего населения. Она передает как раз те ощущения, о каких пишет Чехов семье: «Еде-еду, конца не видать. Скука немилосердная... Народ забитый». Такие слова должны были быть оскорбительны для сибиряков, а столичным читателям, вместе с Чеховым открывшим для себя терра-инкогнита Сибирь, было внове: «Скучный народ здесь живет, народ темный, бесталанный... Из России сюда везут и полушубки, и ситец, и посуду, и гвозди... Сами ничего не умеют, только землю пашут да вольных возят». От характеристики людей автор переходит к характеристике состояния нравственности: «У нас по всей Сибири нет правды. Ежели и была такая, то давно замерзла».

Герои чеховских материалов - простые люди: извозчики, проводники, ямщики, крестьяне - «народ добрый, славный, но неумный», как он их оценивает. Житье сытное, добротное, мука дешевая, дичи - немерено, водки - вволю. Добротность, осанистость, невозмутимость окружающих людей раздражают Чехова, привыкшего к городской суете и мелкой рыночной хитрости. Внимательно вглядываясь в быт сибиряков, он не менее скрупулезно замечает их словообразования, интонации, иную лексическую семантику. Автор с иронией констатирует, что в Сибири о тараканах говорят, что они «ходят», а о проезжих, что они «бегут». (Вместо: куда, барин, поехал? - куда, барин, бежишь?). С изумлением Чехов отмечает, что сибиряки уж очень забористо ругаются, а дети подчас похлеще взрослых, однако на такое никто внимания не обращает, как будто мат не несет никакой грязной смысловой роли. Чехов грустно высказывается по сему поводу: «Сколько остроумия, злости и душевной нечистоты потрачено, чтобы придумать гадкие слова и фразы, имеющие целью оскорбить и осквернить человека во всем, что ему свято, любо и дорого».

Из цикла «По Сибири» читатель узнает, что там нет помещиков, как в европейской части России, но зато большинство населения - зажиточные крестьяне-кулаки. Подробно описан сытный быт крестьян, ухоженность их домов, чистота горниц, убранство домов, богатых перинами, несчетными подушками и расписными покрывалами на кроватях, обычай разрисовывать двери, потолки и наличники окон изнутри. Здесь - другая народная культура, отличная от средней полосы в России. Удивил Чехова обычай сибиряков пить чай дорогих китайских и индийских сортов. Южанину Чехову непонятен медлительный темперамент сибиряков. Его основательность и любовь к добротности он оценивает, как неумение энергично подстраиваться под сиюминутные требования действительности. Чеховские заметки порой напоминают заметки Миклухо-Маклая, оказавшегося среди папуасов. С наивным недоумением Чехов отмечает, что на протяжении тысяч километров по Сибири он встречал незапертые дома, не охраняемые коляски, ибо в Сибири - не крадут. Несмотря, кстати, на то, что опасаться можно хотя бы беглых каторжан. Утерянный в дороге кошелек привезут на станцию и вернут владельцу. Чехов удивлялся сострадательности, с какой относятся в крестьянской семье к слабоумному: «Народ добрый, ласковый». Нелестно отозвался Чехов о сибирских женщинах: «Женщина здесь так же скучна, как и сибирская погода; она не колоритна, холодна, не умеет одеваться, не поет, не смеется, не миловидна и, как выразился один старожил в разговоре со мной: жестка на ощупь». Более того, замечает Чехов, когда появятся в Сибири свои поэты и романисты, «она не будет вдохновлять, возбуждать к высокой деятельности, спасать, идти на край света».

С открытием сибирского человека соперничает в чеховским изображении - природа. Она потрясает воображение писателя силой своего проявления. В описании природы он прибегает к прилагательным в превосходной форме и гиперболизиронным образам. Так, например, «От Тюмени до Томска почта воюет с чудовищными разливами рек». «Сибирская природа в сравнении с русской кажется однообразной, бедной, беззвучной; на Вознесенье стоит мороз, а на Троицу идет мокрый снег». «Иртыш не шумит, не ревет, а похоже на то, как будто он стучит у себя на дне гробами. Проклятое впечатление». «Наказание разливами!» или: «Сибирский тракт - самая большая и, кажется, самая безобразная дорога во всем мире». Одной из дорог - «козульке» Чехов посвятил прямо-таки оду: «Мы на страшной «козульке»... Ну, дорога - не дай господи! Жидкая грязь, в которой тонут колеса, чередуется с сухими кочками и ухабами; из гатей и мостков, утонувших в жидком навозе, ребрами выступают бревна, езда по которым у людей выворачивает душу, а у экипажей ломает оси». «Если бы кто посмотрел на нас со стороны, то сказал бы, что мы не едем, а сходим с ума».

Познакомившись с сибирскими реками, Чехов стал снисходительнее оценивать среднерусские реки. Так, например, Волгу он теперь называет скромной грустной красавицей. Зато «широкий Енисей» со «страшной» быстротой мчится в «суровый» Ледовитый океан. Сибирскую тайгу Чехов называет «зеленым чудовищем». В конце концов Чехов приходит к выводу: «Человек есть царь природы» нигде не звучит так робко и фальшиво как здесь». Девятый, последний материал написан Чеховым на оптимистической ноте. За два с половиной месяца он, наконец, проникся пониманием здешней природы и человека. Раздражение уходит, оторопелость отступает. Автор как бы взрослеет, мудреет на глазах у читателей. Зарисовка о кузнеце написана с уважением и удивлением перед мастеровым человеком. В первых репортажах автор рисует забитого, безмозгло-послушного сибиряка, здоровущего человека-механизм без мозгов. В последней зарисовке Чехов любуется артистически владеющим своим ремеслом кузнецом, пишет о талантах сибиряков, умеющих не только дело делать, но и сыграть на публику, тонко пошутить. В описаниях Чехова проскальзывает сопричастность с народом, среди которого автор пережил столько испытаний. Чехов отправлялся в поездку рафинированным горожанином, изысканным интеллигентом, а вобрав в себя впечатления пути, пережив столько тягот, он почувствовал себя частицей народа большого, сильного и спокойного в своем осознании силы и достоинства. «Сила и очарование тайги не в деревьях-гигантах и гробовой тишине, а в бесконечности богатств и людей их оберегающих», - приходит к выводу Чехов. Пожалуй, ради одного такого стоило отправляться в столь дальнюю поездку. Она заставила писателя придти к тем выводам, к каким настойчиво Чехова вел Суворин. Поездка в Сибирь и на Сахалин еще больше сблизила издателя и писателя.

The end should

Под гусеницами. Как воронежские чиновники Максим Увайдов и Наталья Самойлюк уничтожили дом, в котором бывали Алексей Суворин и Антон Чехов

Великий русский человек. Воронежский историк Аркадий Минаков об Алексее Суворине

Ради службы Отечеству. К 180-летию Алексея Суворина

Хранитель Отечества. «Литературная газета» об Алексее Суворине

Ломоносов русской ежедневной прессы. Сергей Сергеев и Сергей Шаргунов об уроженце Воронежской губернии Алексее Суворине - в связи с его 180-летием