Суворин, Чехов и дело Дрейфуса

Глава из книги Любови Макашиной «Вокруг А.С. Суворина».

Еще более издатель Алексей Суворин и писатель Антон Чехов сблизились после возвращения Чехова с Сахалина. Они как бы сравнялись жизненным опытом. Судя, но интонации их переписки, Чехов из молодого, жизнерадостного, подающего большие надежды таланта стал как бы пожившим, пострадавшим, много повидавшим и перечувствовавшим. Суворин сменил покровительственный тон на откровенно восхищенный и безоглядно влюбленный. Отвечая ему, Чехов тоже неоднократно в разных вариантах повторяет мысль: «Вы мне так нужны!» Он предлагал Суворину совместный отдых, встречи, деловые беседы, посещения театров, знакомых... Суворин стал советоваться с Чеховым как с равным или даже более опытным по поводу издательской политики, работы тех или иных сотрудников, событий в стране...

Брат Антона Павловича Александр, уже работавший к тому времени в штате «Нового времени», ревниво наблюдал за разворачивавшейся дружбой двух разновозрастных, но одинаково талантливых людей. Время от времени он подсыпал перцу в их дружбу, то, передавая, то, сочиняя сплетни о ком-нибудь из двоих. Александр страдал алкоголизмом, пытался избавиться от него. Однажды даже собрал денег на аренду парохода для алкоголиков - кстати, благодаря кампании, организованной газетой « Новое время». Александр пытался создать коммуну алкоголиков на одном из северных островов и с помощью специалистов и трудотерапии лечить пьяниц. На соответствующую тему он написал и издал брошюру, прислал ее Антону. Тот на нее отозвался истинно по-чеховски, написал, что повесил ее в уборную, может, кто оторвет листок и прочтет... Именно Александру, язвительно высмеивающему дружбу брата с Сувориным, Антон Павлович однажды в сердцах написал: «Мое сотрудничество с «Новым временем» не принесло мне как литератору ничего кроме зла». Такова была реакция на сплетню, переданную Александром из редакции, где будто бы негодовали, что Антон стал занимать на страницах газеты места в два раза больше, чем было до напечатания из номера в номер повести «Дуэль», тем самым он, дескать, отнимает чей-то гонорар...

Фразу «сотрудничество с... не принесло ничего кроме зла» можно рассматривать как ключевую в теме «Чехов и политика». «Новое время» ставило одной из своих целей пропаганду государственной политики, формирование общественного мнения, ее поддерживающего. Вдохновителем реализации целей был Суворин, сформировавшийся как журналист и политик в период гласности и реформ Александра II. То было время, когда по заданию правительства были организованы органы печати, которые провоцировали общественных деятелей и широкие читательские круги высказывать мнения, пускай неблагоприятные для правительства, по поводу реформ. Тем самым выяснялось истинное отношение общества к новой политике. Когда правдивая информация была собрана и выяснились формы влияния на общественное мнение, встала задача обеспечить обстановку благоприятия проведения реформ. Одним из лидеров печати, взявших на себя такую задачу в конце 60-70-х годов XIX века была газета «Голос». Со временем она стала превращаться в свою противоположность - оппозиционную правительству печать. Ее эстафету подхватила газета Суворина «Новое время».

Но политика - субстанция эфемерная, быстротечная, вечно меняющаяся, подстраивающаяся под требование времени. Что вчера находило поддержку в обществе, сегодня вызывает раздражение, недоумение, неприятие... Заниматься политикой - дело неблагодарное для писателя. Исторический опыт дал многочисленные примеры, подтверждающие столь банальную истину. Разве принесло удовольствие или славу внедрение в политику Радищеву после публикации «Путешествия из Петербурга в Москву»? Или Пушкину после его исследовательской работы по истории пугачевского бунта? Или Достоевскому после «Записок из мертвого дома» и «Дневника писателя»? Может быть, Лев Толстой стал более уважаем после его статьи «Не могу молчать!»? Нет, нет, нет! То же самое разочарование испытали советские писатели конца XX века: Распутин, Астафьев, Белов, Крупин... Разочарование, негодование, сознание собственного бессилия изменить мир и мировоззрение масс. Им внимали как мастерам художественного слова, но стоило им оформить те же мысли, что и в беллетристике, в публицистическую форму и высказать их от себя лично, как непонимание глухой стеной вставало между ними и их недавними почитателями. Так было и так, видимо, будет. Каждый из маститых писателей, дожив до определенного возраста и творческой зрелости, испытывает искус перед желанием активно воздействовать на ход общественно-политической жизни современности, искус перед желанием втравиться в политическую драку.

Чехов дважды испытал такой искус. Первый опыт - во время голода 1891 года - принес ему удовлетворение, несмотря на колоссальный труд и моральные издержки. Второе искушение - в 1897-99 годы, время судебных процессов над Дрейфусом. Опыт имел негативный характер. Благодаря ему поменялись некоторые ценностные ориентации Чехова. Оба факта в жизни Чехова тесно переплетены с политикой в газете «Новое время» и личностью Суворина.

Опыт первый. Вернувшийся после Сахалина Чехов испытывал новую для себя потребность. Он писал Суворину: «Нужен хоть кусочек общественной и политической жизни... В четырех стенах без природы, без людей, без Отечества (и далее, как бы боясь быть заподозренным в высокопарности, как всегда, снижает интонацию, вышучивает себя. - авт.), без здоровья и аппетита - не жизнь». И случай представился. Уже в августе 1891 года стало ясно, что земледельческие районы Поволжья урожая не соберут. Два года подряд царила засуха. Живший в Мелихове Чехов воочию видел сожженные солнцем поля, страх крестьян перед грядущей зимой. Как врач, он знал, что такие катаклизмы сопровождаются эпидемиями холеры. Он забил тревогу у себя в земстве, в губернии. Один из земских начальников Егоров, давний знакомый Чеховых, поддержал устремления писателя. «Новое время» и некоторые другие газеты тоже забили тревогу. Правительством были созданы комитеты помощи голодающим губерниям. В прессу часто просачивались сведения о том, что государственные и благотворительные деньги далеко не всегда расходуются по назначению. Не надеясь на государственную помощь, крестьяне стали продавать или забивать скот, который нечем было кормить зимой. И такое больше всего беспокоило Чехова и Егорова. Они понимали, что не толстовскими тарелками супа надо спасать крестьян, а перспективой выжить в следующем году. Егоровым и Чеховым была предложена блестящая идея - выкупить у голодающих людей лошадей, передать их на время зимы в аренду другим хозяевам из не пострадавших районов, а весной вернуть прежним владельцам. Егоров оказался прекрасным организатором, ему удалось в своем земстве осуществить идею, Чехов зимой несколько раз ездил по деревням, однажды даже чуть не замерз, для покупки и переправки скота. Деньги на покупку лошадей были собраны благодаря пропагандистской кампании «Нового времени». Они поступали в редакцию на имя Чехова. Через газету писатель отчитывался о тратах. Его подчас изумлял авторитет собственного имени. Он писал: «Сегодня мне один старичок принес сто рублей» или «От Бори и Мити (Сувориных. - авт.) получил по десяти рублей». Присылали деньги крестьяне, писатели, врачи, военные, даже гимназистки. От пятаков и гривенников Чехов не отказывался. Борьба с голодом, личные контакты с разными людьми, сопричастность с жизнью народа и, главное, результаты работы давали удовлетворение. Благодаря газете «Новое время» современники узнавали о даре общественного деятеля Чехова. А писатель узнал, каким организатором может стать газета - организатором, координатором и общественным контролером публичной и государственной деятельности.

Весна и лето следующего после голодной зимы 1892 года, стали, как и предполагал Чехов, временем интенсивной борьбы с эпидемиями холеры. Болезнь захватила как сытый Петербург, так и Москву, среднюю полосу, так и донские степи. В Петербурге было зарегистрировано до 20 случаев заболеваний в неделю, на Дону - до тысячи в день, в Москве и Подмосковье, где жил Чехов, - до 50 заболеваний в неделю. По инициативе писателя его земство было поделено на участки, выделены бараки для больных, побелены, приготовлены медикаменты, фельдшера и... клистиры, как шутил Чехов. В свое ведение как врача он взял 25 деревень, один монастырь, куда его, кстати сказать, долго не хотели пускать, и четыре фабрики. Чехов по врачебной специальности не эпидемиолог, а психотерапевт, но с чем только не приходится сталкиваться земскому врачу! Во время эпидемии он работал до тех пор, пока ноги держали. Суворин тем временем поддерживал его письмами, деньгами.

Делая совершенно конкретное, жизненно необходимое людям дело, Чехов изумлялся безнравственной позиции представителей революционных партий, которые на несчастье народа хотели составить свой политический капитал, провоцировали народ на бунты, на разграбление помещичьих усадеб, обещали всевозможные блага, если будет разрушена монархия, государственный и политический строй России. Чехов, столкнувшись лично с социалистическими агитаторами, назвал их политическую агитацию подлой ложью. Под впечатлением одного такого выступления он написал Суворину: «Будь я политиком, никогда бы я не решился позорить свое настоящее ради будущего».

Чехов был недоволен отражением в печати борьбы с голодом и холерой. Фрагментарные впечатления выездных корреспондентов не могли дать полной картины жизни в экстремальных условиях. Он ссылался на опыт американской печати, которая имела средства заслать специального корреспондента и оплату его организационных акций, действия по добыванию информации, оплату услуг информаторов, поездки в различные места - все, что давало полноту информации и представляло факты и действующих людей во взаимосвязи. Чехов намекал Суворину, чтобы он воспользовался иностранным опытом, но Суворин отговорился дороговизной такого мероприятия. Тогда Чехову ничего не оставалось, как посетовать: «Да, газеты врут, корреспонденты - саврасы, но что делать? Не писать нельзя. Если бы печать молчала, то положение было бы еще ужаснее...»

Пережив голод, холеру, Чехов стал размышлять о своем писательском предназначении, отличии журналистского труда от писательского, о влиянии политики как на то, так и другое поприще. Он жаловался Суворину: «Ах, если бы вы знали, как я утомлен, утомлен до напряжения», а в другом письме: «В душу вкралась нерешительность...» Усталость была порождением не столько физических затрат, сколько душевных. Вспомним, сколько перенес тягот во время сибирского путешествия, но в письмах родным он сам с изумлением констатировал, что, несмотря на холод, бессистемное питание всухомятку, отсутствие теплого туалета и горячей ванны, ночевки в случайных домах и постоялых дворах, он ни разу не заболел, стоически перенес сахалинские ветры, жару пароходного путешествия через Индийский океан, Средиземное море и только в Мелихове подхватил простуду. Усталость конца 1892-го начала 1893 года есть, по-видимому, результат нервного напряжения и размышлений на тему о том, может ли российский интеллигент изменить что-либо в русской жизни. По всей видимости, он понял, что «писательской плетью» «государственного обуха не перешибешь» и решает категорически порвать с журналистикой. Чехов начинает работу над «Чайкой»... Короленко в своих воспоминаниях скажет позже, что подлинные духовные драмы Чехова и его воззрения надо изучать по его драматургии. В «Чайке», пожалуй, как в никакой другой пьесе, передана чеховская грусть о тщете интеллигентских мечтаний. В письме Суворину его размышления сформулированы так:

«Вспомните, что писатели, которых мы называем вечными или просто хорошими и которые пьянят нас, имеют один общий и весьма важный признак: они куда-то идут и вас зовут туда же... У одних, смотря по калибру, цели ближайшие - крепостное право, освобождение родины, политика, красота или просто вино-водка, как у Дениса Давыдова; у других цели отдаленные - Бог, загробная жизнь, счастье человечества и т.п. Лучшие из них - реалисты и пишут жизнь такою, какая она есть, но оттого, что каждая строчка пропитана как соком, сознанием цели, вы, кроме жизни, какая она есть, чувствуете еще ту жизнь, какая должна быть, что... пленяет вас.

А мы? Мы (их наследники и современники эпохи капитализма. - авт.) пишем жизнь такою, какая она есть, а дальше ни тпру - ни ну. Дальше хоть плетьми нас стегайте. У нас нет ни отдаленных целей, и в нашей душе хоть шаром покати: политики у нас нет, в революцию мы не верим, Бога нет, привидений не боимся, а я лично даже смерти и слепоты не боюсь.

Кто ничего не хочет, ни на что не надеется и ничего не боится, тот не может быть художником. Болезнь то или нет, дело не в названии, но сознаться надо, что дело хуже губернаторского.

Было бы опрометчиво от нас ожидать чего-нибудь путного, независимо от того, талантливы мы или нет. Пишем мы машинально, только подчиняясь тому давно заведенному порядку, по которому одни служат, другие торгуют, третьи - пишут.

Вы и Григорович находите, что я умен. Да, я умен настолько, чтобы не скрывать от себя своей болезни, и не лгать себе, и не покрывать своей пустоты чужими лоскутьями вроде идей 60-х годов. Я не брошусь, как Гаршин, в пролет лестницы, но и не стану обольщать себя надеждами на лучшее будущее.

Не я виноват в своей болезни, и не мне лечить себя, ибо болезнь сия, надо полагать, имеет свои скрытые от нас хорошие цели и посланы недаром...» (письмо от 25 ноября 1892 года).

Вот так в иносказательной форме Чехов поставил диагноз российскому обществу постреформенного периода: интеллигенция ждала от реформ невозможного, каких-то духовных высот, от реформ выиграла буржуазия, средние слои общества. Страна зажила материальными ценностями, и лучшие представители общества поняли, что довольствоваться только материальным благополучием русское общество не может. Пришло разочарование от реформ, а новая идеология еще не была выработана. И Россия стала жить ожиданием чего-то этакого... потребностью в обновлении, в живой струе, что ощущалось в разных слоях общества.

Со смертью Александра III концепция государственного управления сменилась. Но общество, по мнению Чехова, все еще было больным. Своими наблюдениями он делился с Сувориным: «Лихорадочным больным есть не хочется, и они свое неопределенное желание выражают так: чего-нибудь кисленького». Так и мне... И не случайно, так как точно такое же настроение я замечаю кругом. Похоже, будто все были влюблены, разлюбили теперь и ищут новых увлечений». Наблюдения сделаны как бы врачом-психопатологом, выражены в образной художественной форме писателем, а, по сути, являются выводом политолога: главным итогом времени реформ стало состояние разочарования, депрессии. Потом многие писатели повторят чеховское наблюдение: Мережковский назовет Россию больной свиньей-матушкой, Бердяев увидит страну накануне коренных перемен, Соловьев будет пророчествовать о конце православной империи России, Третьего Рима... Чехов, наверное, понял все раньше других, но сказал не публично, а в частном письме.

Разочарование в общенациональной идеологии породило поиск национальных идей, новых политических идеологий. Такой процесс был характерен не только для России, но и для других стран Европы. Далекий от политических интересов Чехов как бы не замечал, что Европа бурлит противоречиями: в 1890 году ушел в отставку канцлер Германии Бисмарк, жестокий и осмотрительный политик, участвующий в формировании европейской политики; во Франции в 1893 году была вскрыта коррупция в правительстве, армия была деморализована; Англия претендовала на приоритетное владение акциями Панамского канала, и там тоже вскрылись махинации с акциями, в 1898 году вспыхнул испано-американский конфликт, в 1899 году - англобурская война... Бурлила Европа, бурлила и Россия... В 1894 году умер государь Александр III. Революционный террор становился популярным методом политической борьбы. Странно, но ни в дневнике Чехова, ни в письмах нет отклика на смерть Александра III, на трагедию на Ходынском поле во время коронации Николая II.

И вот бытописатель Антон Чехов, для которого не существовало политики, попадает в 1897-98 годах в самый эпицентр большой политики...

Двадцатилетнее правление во Франции республиканцев привело страну к политическому и экономическому кризису. Чиновники правительства, члены парламента, как писала печать, погрязли во взятках, оказались замешанными в махинациях с панамскими акциями; министерство внутренних дел, военное министерство были коррумпированы, однако в отчетах парламенту представляли положение дел в своих ведомствах как блестящее... Не доверяя правящим верхам, общественность через печать знакомила страну с правдивыми фактами. На таком фоне появились органы печати с красноречивыми названиями: «Справедливость» («Жюстис»), «Заря» («Орор») и другие. Видя неспособность республиканцев справиться с кризисом, оживилась монархическая оппозиция. Ее влиятельные деятели вскрывали замалчиваемые республиканцами факты государственных преступлений... На таком фоне в 1894 году всплыло дело о предательстве и шпионаже капитана генерального штаба французской армии Альфреда Дрейфуса, выходца из состоятельной еврейской семьи из Эльзаса, той территории, которая была отвоевана у Франции во время Франко-прусской войны 1871 года. Французский контрразведчик в Германии обнаружил список важных секретных государственных документов Франции у одного из чиновников германской разведки. При сличении почерков работников французского генштаба подозрение пало на Дрейфуса.

Казалось бы, тривиальное дело, каких бывает в подобных департаментах немало. Давно выработалась традиция, регламент ведения подобных дел... В спокойное мирное время все было бы решено именно в рамках сложившегося регламента. Но тривиальное «должностное преступление» произошло в момент противоборства «равновеликих» сил, и каждая из них попыталась использовать его для «набирания очков» в свою пользу. Монархические силы поляризовались вокруг аристократии, в армии, на флоте, в юриспруденции, но за 20 лет правления республиканцев у них не сохранилось достаточно боевых печатных органов. Сторонники республиканцев, как раз наоборот, обладали мобильной и закаленной в политической борьбе печатью. Известные политики: социалист Жорес, республиканец Клемансо и ряд других сделали свою политическую карьеру благодаря журналистике. Известный журналист, сотрудник газет «Ла Кош», «Фигаро» и многих других Эмиль Золя, более известный как выдающийся французский писатель натуральной школы, тоже сделал политическую карьеру благодаря журналистике - в период и после Французской революции 1870 года. Своими статьями в буржуазной «Ла кош» он создал себе яркую репутацию республиканца, противника Наполеона III и добился себе должности помощника префекта города Экс, куда он бежал, опасаясь резни после Парижской коммуны. А с 1881-го по 1894 годы его выбирают членом муниципального совета города Медан (недалеко от Парижа) -тоже как выдающегося борца за республику...

Золя, Жорес, Клемансо и ряд менее теперь известных, но тогда достаточно влиятельных политиков-республиканцев, вроде вице-президента сената Шерер-Кестнера, обеспокоенные успехами монархистов и возможностью реставрации монархии, а значит падением республики, сделавшей им карьеру, бросились в драку, которая именовалась «Дело Дрейфуса». После одной из статей Золя - «В защиту евреев» («Фигаро», 16 мая, 1896 года) - в борьбу вступила еще одна сила - Еврейский сионистский конгресс, который организационно оформился в 1897 году в Базеле). Один из видных идеологов сионизма Теодор Герцль признавал, что «Дело Дрейфуса» было одним из важных факторов, который активизировал его работу и был главным аргументом в пропагандистской работе по собиранию национальных сил и борьбе против монархий.

...И бедный бытописатель Чехов, оказавшийся осенью 1897 года на лечении в Ницце после приступа кровохарканья, хотел так сразу во всем разобраться??? Видит Бог, очень хотел! Он нанял себе учительницу французского языка, чтобы самому читать французские газеты. Отчаявшись что-либо уразуметь из противоречивых комментариев газет разных политических направлений, он стал читать только судебные отчеты о процессе Дрейфуса. Прекрасно понимая, что во французском языке есть такая же многозначность слов, словосочетаний и идиоматических выражений, как в русском, понимая, что помимо текста есть подтекст, он все же силился понять, что же на самом деле происходит в суде. Он страшно не хотел, чтобы кто-нибудь влиял на выбор его позиции. Он хотел быть объективным и независимым, главное - ни от кого, ни от чьего мнения зависимым... И скоро отчаялся, что было невозможно, нужно было принять чью-либо компетентную сторону. Аргументы всех без исключения были убедительны... Но когда в дело включился Золя, собрат по цеху, такой же вроде бы профессионал, как и сам Чехов, человек, чей инструмент тот же - слово, Чехов вздохнул свободно и встал на сторону Золя. Но, вне всякого сомнения, он не знал о выдающейся политической биографии Золя, закаленного журналистской борьбой в разных политических ситуациях. Золя всегда выигрывал. И когда брат Альфреда Дрейфуса - Матье пришел к нему за помощью, Золя был уверен в победе и, самое главное, он знал как побеждать!

Чехов читал «Парижские письма» Золя в русском журнале «Вестник Европы», в которых французский писатель знакомил русского читателя не только с новостями литературы и искусства Франции, но и политическими новостями, в удобочитаемой для русской цензуры форме. Много лет Золя состоял в переписке с редактором журнала Стасюлевичем, дружил с Тургеневым, имел контакты с писателем Семеновым и другими русскими писателями. Кстати сказать, Золя был и неплохим коммерсантом. Когда переводы его романов на русский стали значительными («Париж», «Дамское счастье» и другие), он предложил русским писателям ходатайствовать о вступлении в европейскую Литературную конвенцию и легально получать гонорары за свои переводы. Романы Золя имели успех у русского читателя, и редакторы нескольких изданий стремились заручиться сотрудничеством с ним: редактор «Санкт-Петербургских ведомостей» Байбаков, редактор «Отечественных записок» Салтыков-Щедрин, сотрудник журнала «Слово» Боборыкин, не избежал искушения украсить свое издание известным именем и редактор-издатель «Нового времени» Суворин, тогда только еще разворачивающий свое дело. Все без исключения, невзирая на политическую ориентацию их изданий, получили отказ Золя. Ему хватало поля битв и внутри своей страны. Чехов знал Золя как большого и преданного друга русских литераторов, и только!

Отношение Чехова к политике чисто интеллигентское: «Будь я политиком, никогда бы я не решился позорить свое настоящее ради будущего, хотя бы мне за золотник подлой лжи обещали сто пудов блаженства»… С такой позиции он и стал вникать в «Дело Дрейфуса». 4 декабря 1897 года он писал литератору Соболевскому: «Я целый день читаю газеты, изучаю Дрейфуса, по-моему, Дрейфус не виноват». Тогда было время, когда в суде рассматривалось не само дело Дрейфуса, а подозрения нового начальника контрразведки генштаба Франции полковника Пикара в том, что документы в Германию пересылал некий майор граф Эстергази, а не Дрейфус. Имела место попытка демократических кругов обвинить аристократов-монархистов в предательстве Родины. И сразу же вмешался «некий третий» - полковник Анри, который якобы «сфабриковал дело еврея». Не успев разобраться с Пикаром, Эстергази, суд переключается на Анри. В стране подымается волна антисемитизма. Кому-то она была выгодна! Анри препровождают в тюрьму, на следующий день его находят с перерезанным горлом и (удивительное дело!) приходят к выводу, что совершено самоубийство (легче, конечно, было невозможно лишить себя жизни!). Газеты кипят сенсациями. Какое-то время спустя к ним добавляется страстный голос Золя. Одна из многочисленных брошюр Золя «Дело Дрейфуса. Письмо к молодежи» попадает в руки Чехова, в числе другой французской корреспонденции он пересылает ее в Мелихово, чтобы позже ознакомиться получше. Известный сионистский деятель и журналист Бернар Лазар, нанятый братом Альфреда Дрейфуса Матье, пишет и издает свою брошюру «Правда о деле Дрейфуса». Публицисты придают судебному делу - с точки зрения юриспруденции - малоинтересному делу о должностном преступлении - аспект морально-этический, патриотический, государственный, противопоставляя интересы личности и государства, и все понятно, ибо государство в тот период испытывает трудности, стоит на грани краха. Может быть, две силы - демократическая и монархическая как-нибудь разобрались бы с проблемой, если бы к ней не подметалась третья - национальная, еврейская. И если бы евреи как раз именно в тот период не сформулировали своей национальной идеи - создание национального государства на земле обетованной. Стратегия диктовала ряд тактических задач. Одной из важных для сионистов было - доказать евреям разных стран, что они являются непонятыми, ущемленными в правах иноязычных государств и единственное спасение от угнетения - создание своего собственного национального государства. В таком смысле «Дело Дрейфуса» отвечало тактическим задачам сионистской пропаганды.

Об истинном положении дел не мог догадываться Чехов, но все доподлинно знал Алексей Суворин, человек, близкий к правительственным кругам по долгу службы, имевший доверительные отношения с министром финансов Витте, министром иностранных дел Ламсдорфом, начальником комитета по делам печати Шаховским и другими чиновниками из правительства.

Разумеется, политические кризисы в странах Европы обсуждались российским правительством. На одном из заседаний министр иностранных дел Ламсдорф получил задание дать информацию о новой политической структуре, заявившей себя в Европе - Еврейском сионистском конгрессе. Лидеры нового движения заявляли о своей лояльности правительствам государств и неоднозначно высказывались о целях и задачах движения. Архив внешней политики Российской империи сохранил сотни донесений и обзоров о деятельности сионистских кружков и организаций в Европе и России. В 1897-98 годах Русские миссии в Берлине, Брюсселе, Лондоне, Стокгольме, Париже, Риме, Мадриде, Лиссабоне благожелательно отзывались о сионистском движении в их странах. В 1899 году агентурным путем были добыты фотографии 43 российских делегатов на III Сионистском конгрессе. Большинство из них были журналисты и литераторы, не имевшие большого веса в российской прессе. На таком основании департамент полиции сделал вывод, явно не соответствующий действительности: «Российское сионистское движение есть всего-навсего жидовский гешефт... для провозглашения маленьких имен пройдох».

Однако по мере развития сионистского движения из агентурных донесений становилось ясно, что помимо задач национального объединения, создания культурной автономии, преследуются и политические цели. Бессарабское жандармское управление сообщало, что сионисты являются организаторами политических забастовок, стачек, сходок. Министр МВД В.К.Плеве стал осознавать, что растет мощная политическая сила. Он писал в частном письме В.Коковцеву: «Сионизм создал враждебные русской государственности течения, правительство вынуждено всеми зависящими от него мерами его преградить». Когда правительству стали ясны цели и задачи сионистского движения (вопрос неоднократно обсуждался на заседаниях Сената), был принят Указ о запрете антигосударственных организаций сионистов и их сообществ. Таков был типичный шаг по защите сложившейся государственности. Так поступало с оппозицией правительство Дизраэли в Англии, правительство Клемансо во Франции, так поступило и российское правительство в конце XIX века, но надо сказать, что та же традиция и через сто лет, в 1993 году, сохранилась, когда правительство Бориса Ельцина расстреляло оппозиционный Верховный Совет и запретило ставшую в оппозицию Коммунистическую партию, так поступают в XX веке с курдами в Турции и Германии, студентами в Китае, исламистами в США...

Вернемся к реалиям, современным Чехову в конце XIX века. Итак, Чехову ничего не было известно о политических целях национального еврейского движения. Но близкий к правительству Суворин был достаточно информирован: материалы заседаний Сената и правительственный указ дали определенный ход его дальнейшей публицистической работе. Безусловно, осведомлен был и парижский корреспондент «Нового времени» Исаак Яковлевич Павловский, земляк Чехова, некоторое время даже живший в таганрогском доме Чеховых. (Псевдоним Павловского в газете - «Ив. Яковлев»). Павловский пересылал Суворину парижскую прессу о Дрейфусе и свои отчеты и комментарии судебного процесса. Чехов не принимал позицию Павловского, в одном письме даже назвал ее ужасно бесстыдной. Суворин в своих «Маленьких письмах» тоже взялся комментировать происходящее в Париже. Когда во влиятельной газете «Фигаро» появилась первая статья в защиту Дрейфуса Золя (она называлась «Господин Шерер-Кестнер», 25 ноября 1897 года), Суворин испугался, что влияние талантливого, активного и политически искушенного писателя и журналиста уведет процесс в сторону, а может, и помешает спокойному, объективному разбирательству. В «Маленьком письме» от 19 декабря 1897 года он выразил свои опасения и напомнил яркий исторический пример, когда Вольтер вступился за протестанта Жана Каласа (1762 года), и тот был незаслуженно оправдан (правда, посмертно). Аргументы Суворина вроде бы были разумны, но язвительное резюме вызывало желание поспорить: «Лавры Вольтера не дают спать Золя». Чехова-то точно возмутила подобная фраза, она была направлена против собрата по перу, чей талант он ценил, он не мог мириться с любым ограничением свободы высказывать или не высказывать свое мнение.

Нуждался ли Золя в чеховской защите? Навряд ли. Акция Золя была строго просчитана им и его единомышленниками. Они понимали, что повлиять на ход судебного разбирательства не смогут, значит, нужно повлиять на общественное мнение. Золя написал ряд статей, адресованных разным группам населения: «Письмо юным», «Письмо Франции», «Письмо господину Феликсу Фору, президенту Республики», «Письмо госпоже Альфред Дрейфус»... И добился поставленной цели - вызвал огонь на себя… Против Золя было возбуждено уголовное дело, которое кончилось решением суда: год тюрьмы и штраф в 3 тыс. франков. Золя бежал в Англию и оттуда постоянно угрожал желанием вступить в новый бой. Он писал: «Не освобождать данных господ от нашего процесса, а напротив, непрерывно дразнить их его возможным окончанием, отнять у них всякую надежду самим покончить с ним, поскольку мы вольны будем в любую минуту начать все сызнова».

Суворин наверняка не знал, что брат Альфреда Дрейфуса Матье нанял журналиста Бернара Лазара за деньги, а тот догадался познакомить с материалами дела Золя, для которого, конечно, деньги не имели большого значения. Тем не менее в своем «Маленьком письме» он выразил опасения, что еврейский синдикат, как он пишет, не остановится перед тем, чтобы подкупить всех, кого можно подкупить и «не пожалеет никаких сумм, чтобы подкупить неподкупных» («Новое время», 3 января, 1898 год).

Получив в Ницце соответствующий номер «Нового времени», возмущенный Чехов пишет в тот же день Ф.Д.Батюшкову (почему не Суворину?): «У нас в Русском пансионе только и разговоров, что о Золя и Дрейфусе. Громадное большинство верит в невиновность Дрейфуса. «Новое время» просто отвратительно».

Суворину Чехов отписывает лишь на следующий день. Зная, что старика ни в чем не переубедишь, он лишь высказывает ему свою позицию и прибегает к иронической, даже самоиронической интонации, как всегда, когда он необычайно возмущен: «Дело Дрейфуса закипело и поехало, но еще не стало на рельсы. Золя, благородная душа, и я, принадлежащий к синдикату и получивший уже от евреев 100 франков, в восторге от его порыва. Франция - чудесная страна, и писатели у нее чудесные» (4 января 1898 года).

В феврале 1898-го после повторного суда присяжных, снова осудившего Дрейфуса и оправдавшего графа Эстергази, которого начальник разведки Пикар обвинял вместо Дрейфуса, Чехов несколько охолонул и попытался рассуждать аналитически: да, у него нет полной информации по делу капитана Дрейфуса, может, профессионалам виднее, кто виноват. Но по делу Золя его позиция однозначна: всякий волен свободно высказывать свое мнение публично. Он пытался убедить в правильности своего суждения Суворина. Но тот стоял на своем: что вредит репутации армии, государства - преступление и должно быть уголовно наказуемо. По мнению Суворина, преступление Золя в том, что он противопоставляет интересы личности и государства. А что вредно государству - вредно и личности. Такого никогда не мог понять Чехов. В резкой форме, изменив своей привычке, он написал Суворину: «Пусть Дрейфус виноват. Золя - все-таки прав, так как дело писателя - не обвинять, не преследовать, а вступаться даже за виноватых, раз они осуждены и несут наказание. Скажут: «А политика? Интересы государства? Но большие писатели и художники должны заниматься политикой лишь настолько, поскольку нужно обороняться от нее... И какой бы ни был приговор, Золя все-таки будет испытывать живую радость после суда, старость его будет хорошая старость, и умрет он со спокойной или, по крайней мере, облегченной совестью... Как ни нервничает Золя, все-таки он представляет на суде французский здравый смысл». Чехов никого в жизни не поучал и как врач готов был принять любое человеческое проявление... В том же письме к Суворину проявилось, может быть, единственный раз в его жизни, необычайное раздражение и упрек - умрет он (Золя, а не вы, несчастный грешник Суворин. - авт.) с покойной или, по крайней мере, облегченной совестью. Мол, вы, Суворин, по гроб жизни будете мучимы собственной совестью за поступок неблаговидный, бессовестный...

Шли дни, а Чехов не мог унять волнение. Через несколько дней он написал письмо младшему брату Михаилу, с которым были нежные и доверительные отношения. В том письме он сравнивает французское правительство с женщиной, которая, согрешив, стремится спрятать грех и запутывается во лжи еще больше. Он удивлялся, почему «Новое время» не видело лжи и вело нелепую кампанию против Золя.

Вслед за письмом он отправляет письмо другому брату, в тоне язвительном и желчном, видимо, надеясь, что сотрудник «Нового времени» Александр доведет его мнение до членов редакции: «В деле Золя «Новое время» вело себя просто гнусно. По сему поводу мы со старцем обменялись письмами (в тоне весьма умеренном) и замолкли оба. Я не хочу писать и не хочу его писем, в которых он оправдывает бестактность своей газеты тем, что она любит военных... Я тоже люблю военных, но не позволил бы кактусам, будь у меня газета, в приложении печатать роман Золя (в приложении печатали роман Золя «Париж» и поскольку Россия не была включена в Литературную конвенцию, гонорар за свой перевод нового произведения не платила. - авт.) задаром, а в газете выливать на того же Золя помои - и за что? За то, что никогда не было знакомо ни одному из кактусов - за благородный порыв и душевную чистоту. И как бы ни было, ругать Золя, когда он под судом (приговор не могли привести в исполнение, потому что Золя бежал в Англию. - авт.) - нелитературно». В чеховских устах в данном контексте «нелитературно» звучит как непристойно, нецензурно. Хуже оценки быть не могло.

Вплоть до апреля Чехов не может успокоиться, видя газетную грызню Золя. Он разделяет его взгляды. Каким-то образом о позиции талантливого русского беллетриста узнает ангажированный журналист Бернар Лазар, уговаривает его дать интервью для французской печати. Чехов встречается с ним. По-видимому, посредником был все тот же Матье Дрейфус, ибо в записной книжке Чехова сохранилась лаконичная запись: «Матвей Дрейфус». Публикация Лазара разочаровала Чехова, он воочию увидел, как можно эквилибрировать словами и тенденциозно освещать его позицию, исказить мнения, дописать то, чего даже не подразумевалось... В апреле он жалуется на Лазара Исааку Павловскому, а в июле - Лидии Авиловой, своему сердечному и тайно обожаемому другу и писательнице, мол, статья только вначале - ничего, но середина и конец - совсем не то. «Мы не говорили ни о Мелине, ни об антисемитизме, ни о том, что человеку свойственно ошибаться. План и цели нашей беседы были совсем иные. Вы помните, например, что я уклонился от ответа на вопрос о русском общественном мнении, ссылаясь на то, что ничего не знаю, так как зиму провел в Ницце, я высказал только свое личное мнение о том, что наше общество едва ли составило себе правильное суждение о Золя, так как оно не могло понять дела».

Дело Дрейфуса и судебный процесс над Золя вымотали Чехова, он чувствовал себя опустошенным: « У меня такое отвращение (к писательству. - авт.), как будто я ем щи, из которых вынули таракана».

Суворин тоже был потрясен. Он ответил Чехову коротким посланием: «Нам писать друг другу более уже не о чем».

Потом, в октябре 1898 года, когда Чехов вернулся в Россию, старый человек и опытный журналист Суворин первым пошел навстречу, ища примирения, написал, что в отношении Золя был неправ, что победила чеховская проницательность... Но Чехов долго не мог побороть в себе воспоминание «о таракане во щах».

Нигде в публицистике Чехов не касался дела Дрейфуса и еврейского вопроса, хотя в частных письмах - не однажды. Об одном из них вспоминал видный российский сионист Членов. Чехов избегал политики, в ней он не чувствовал себя профессионалом. Однако Н.А.Членов в 1906 году, когда Дрейфуса помиловали и... реабилитировали, написал о Чехове в специальном медицинском журнале: «Я сохранил воспоминания о нем как о необыкновенно чутком общественном и политическом деятеле».

Наверное, все сильно преувеличено - «чуткий политический деятель» о Чехове. И, скорее всего, не соответствует действительности. Гораздо ближе к истине В.Г.Короленко. Владимир Галактионович пытался сблизить Антона Павловича с писателями-революционными демократами - Успенским, Михайловским, другими. Сближения не получилось, ибо Чехов сторонился всякой тенденциозности - как справа, так и слева. Оценивая последний перед смертью Чехова отрезок его жизни, он писал, что брызжущий смехом оптимизм Чехова уступил место грустному сожалению, так как «драма русской жизни захватила в свой широкий водоворот вышедшего на его арену писателя». Короленко призывал биографов и исследователей творчества Чехова вглядываться в его драматургию, потому что именно она и только она «поможет проследить историю душевного перелома», потому что по текстам пьес «чувствовалось, что автор на что-то нападает и что-то защищает».

…Так сложились обстоятельства, что Чехов, как Фауст, запродал все свое творчество издателю Марксу. Все кроме пьес. В них он не чувствовал себя связанным какими-то обязательствами, и только в них мог сказать свободно то, что думал сам, чем мучился сам, вкладывая свои переживания в уста персонажей и не обнаруживая себя, не обнажая свою душу.

Вот цитата из «Вишневого сада»: «Трофимов: Мы отстали, по крайней мере, лет на двести, у нас нет еще ровно ничего, нет определенного отношения к прошлому, мы только философствуем, жалуемся на тоску или пьем водку. Ведь так ясно, чтобы начать жить в настоящем, надо сначала искупить наше прошлое»....

И совсем узнаваемая боль в персонаже Тригорина в «Чайке»: «День и ночь меня одолевает одна неотвязчивая мысль: я должен писать, я должен писать, я должен... Пишу непрерывно, как на перекладных и иначе не могу... О, что за дикая жизнь! Ловлю себя и вас на каждой фразе, на каждом слове, спешу скорее запереть все фразы, слова в свою литературную кладовую: авось пригодится! И так всегда, и нет мне покоя от самого себя, и я чувствую, что съедаю собственную жизнь. Разве я не сумасшедший?»

К 1900 году, к сорока годам, Чехов понял, что художник, если и хочет проповедовать свои взгляды, то должен делать такое в форме, ему одному доступной - художественной, но отнюдь не публицистической. Публицистика - удел политиков, не его удел. И навсегда отказался от журналистики. Решение, поистине, принято при ясном уме и трезвой памяти... Но отказался ли он от журналистских связей, от отношений с Сувориным? С сердечной дружбой было покончено, но переписка продолжалась по деловым поводам.

Взгляды на журналистику. Глава из книги Любови Макашиной «Вокруг А.С. Суворина

Под гусеницами. Как воронежские чиновники Максим Увайдов и Наталья Самойлюк уничтожили дом, в котором бывали Алексей Суворин и Антон Чехов