Некоторые считают, что свобода есть высшая ценность человеческого существования. По видимости, такая точка зрения благородна. Оспорить такое убеждение странно - ну, в самом деле, не за рабство же голосовать, не за угнетение человека человеком. Все, кого ни спроси, - за свободу.
Существенно то, что свобода - не есть онтологическая оппозиция рабству, противопоставление ситуативное; как свобода, так и рабство встроены в структуру общества, по отношению к которому они только и могут быть опознаны как свобода или как рабство. А отдельно от общества свободы и рабства просто нет. Соответственно, нет их соревнования в чистом поле.
Невозможно быть рабом в пустыне и свободным на необитаемом острове, - но и то, и другое состояние обнаруживает себя внутри коллектива.
Однако риторика политической борьбы заставляет нас думать, что свобода и рабство - понятия, существующие сами по себе, как камень или вода. Возникает убеждение, что можно занять абстрактную позицию «за свободу» и противостоять некоему рабству вообще. Такое представление создает ложные посылки в дискуссиях. Но нет, свобода существует внутри конкретного общества, свобода детерминирована законами коллектива и культуры, - а свободы «вообще» просто нет в природе.
Среди общественных ценностей свобода - совсем не высшая ценность. В обществе есть много вещей гораздо более важных.
Высшими ценностями человеческого существования являются любовь, милосердие, сострадание, забота о слабых, здоровье и воспитание детей, единение с себе подобными.
И свобода не обязательно является условием для достижения перечисленных вещей, напротив.
Гораздо чаще свобода является помехой для сострадания или заботы о слабом.
Общество налагает ограничения на личную свободу, - и личное предпринимательство отступает перед нуждами других людей, что досадно, но ограничения свободы не означают, что общество - казарма или тюрьма. Они означают, что в коллективной жизни есть приоритеты: образование детей важнее бонусов банкиров, забота о стариках важнее, нежели рыночное соревнование.
Часто говорят, что именно в обществах, где происходит рыночное соревнование, а банкиры получают бонусы, как раз лучше заботятся о стариках и дают образование детям; когда так говорят, - лгут.
В обществе, где больше личной свободы, просто больше личной свободы, и только; причем такое всегда достигается за счет того, что где-то недалеко имеются люди, не обретшие свободы в желаемом объеме. Исключений из правила история не знала.
Метаморфоза демократии вызвана тем, что в конкретное общество было внедрено представление об абстрактной свободе, - по видимости, совпадающее с риторикой демократии, но лишь по видимости.
Существенно то, что демократия есть жесткая структура, а неолиберальное представление о свободе основано на принципиальной деструкции. Любой регламент нехорош для абстрактной ценности - абстракция не живет в реальном мире.
Личная свобода, которая в демократическом обществе означает ответственность перед полисом, в условиях неолиберального рынка стала означать безответственность перед государством.
Когда Маргарет Тэтчер произнесла знаменитую фразу «Никакого общества нет - есть просто мужчины и женщины», рубеж между демократией старого типа и новым порядком был обозначен.
Демократия оказалась разрушена изнутри - абстракцией свободы - точно так же, как то же самое произошло в знаменательную дату - восемнадцатого брюмера во Франции, чуть более двухсот лет назад.
Демократия и третье сословие были в тот день принесены в жертву новому типу управления, новому порядку, оперировавшему тем же понятийным словарем, что и демократы. Офицеры произносили слова «гражданин», «права», «свобода», но имели в виду империю.
В сущности, неолиберализм проделал старый, но оттого не менее действенный трюк; остается подождать лет пятнадцать - посмотреть на завоевание Египта и Европы; дойдут и до Москвы, разумеется; рано или поздно начнут питаться кониной на Смоленской дороге.
Максим Кантор, художник, писатель
