Распад Союза: дежавю 25 лет спустя

Сопоставление кризиса, разворачивающегося в Европейском союзе, с процессом, приведшим 25 лет назад к распаду СССР, становится все более популярным. Но дело не в годовщине и не в лежащих на поверхности аналогиях. Институциональные кризисы имеют собственную логику. И ее стоит проследить, чтобы понять, на какой фазе распада мы находимся и как может развиваться дальнейший процесс.

Еще десять лет назад я писал, что политика Европейского союза полностью воспроизводит подход, типичный для советского руководства при Леониде Брежневе, - игнорировать высказывания критиков, проводить избранную линию, не взирая на накапливающиеся противоречия, компенсировать усугубляющиеся трудности, с одной стороны, затратой все больших ресурсов, а с другой - монотонной пропагандой.

Не удивительно, что такой подход не только не привел к разрешению имеющихся проблем, но напротив, подготовил почву для кризиса, который рано или поздно должен был прорваться самым разрушительным образом. В одночасье система, казавшаяся несокрушимой, вдруг начала разваливаться на глазах. Однако именно психологический перелом и является принципиально важным. Дело не в том, что раньше система была так уж сильна, а затем вдруг ослабела. Дело в том, что люди стали видеть и воспринимать ее по-другому, а потому и действовать по новой логике. Новая логика поведения, в свою очередь, полностью дезорганизует институты, совершенно не подготовленные к функционированию в подобных обстоятельствах.

В условиях, пока Советский Союз казался нерушимым, максимум того, на что были готовы внутрисистемные критики сложившегося порядка, - призывы к умеренным реформам, которые к тому же бюрократией игнорировались или саботировались. Даже самые рьяные националисты в Прибалтике публично говорили лишь о расширении социально-экономической самостоятельности республик. Идеи диссидентов, как бы они ни были привлекательны для тех или иных групп общества, оставались за пределами серьезной дискуссии. Да и сами диссиденты не только в свой успех не верили, но вообще не стремились к успеху в реальной общественной борьбе, они ограничивались моральным противостоянием системе. Однако спустя буквально год-два ситуация не просто переломилась, но оказалась прямо противоположной. Умеренные варианты реформ так и не были испробованы или были лишь декларированы. А идеи, считавшиеся диссидентскими и маргинальными, вдруг превратились в мейнстрим, после чего политики и чиновники начали буквально на ходу менять свои взгляды на прямо противоположные и ставить перед собой совершенно новые цели, ничего общего не имевшие с их прошлым.

В первом случае людям казалось, что границы возможного очень жестко очерчены. Но затем вдруг обнаруживается, что границы существовали лишь в их сознании (вернее - в официальной идеологии, которая была институционально закреплена). С тех пор все начинают дружно тестировать границы. Вчера было ничего нельзя, завтра - возможно все.

На институциональном уровне удар приходится именно по той структуре, которая сосредоточила у себя максимум полномочий.

Точно так же, как начинала открыто оспариваться руководящая роль КПСС, встает под вопрос и контроль Европейского Центрального банка над экономикой стран ЕС. Одновременно под сомнение ставятся и все другие правила политического, социального поведения, что в конечном счете означает полное разрушение той социально-экономической модели, которую подобные институты поддерживали. Нет ничего удивительного, например, в том, что элиты Средней Азии из последовательных защитников Советского Союза превратились менее чем за полгода в рьяных поборников независимости. Они просто осознали, что правила изменились, и начали добиваться для себя максимальных выгод уже по новым правилам. Точно так же не стоит удивляться, если очередные удары по Евросоюзу начнут наносить правящие круги тех самых стран, где до недавнего времени Брюссель мог рассчитывать на безоговорочную лояльность. Тут не предательство, а реалистическая оценка изменившейся ситуации.

Разумеется, между распадом СССР и процессами, происходящими в Евросоюзе, есть несколько существенных различий. С одной стороны, как ни парадоксально, политика евроэлит была - на содержательном уровне - куда более авторитарна, чем у советской бюрократии.

В Советском Союзе осознание нарастающего кризиса толкнуло правящие круги на попытку реформ и диалог с обществом, чего в Евросоюзе даже близко не наблюдалось. С другой стороны, идеологическая монополия евроэлит долгое время была куда более эффективной и тотальной, чем идеологическая монополия КПСС при Брежневе. В Советском Союзе тех лет идеологический формализм сочетался с полнейшим равнодушием к реальному общественному мнению, которое никто даже и не пытался контролировать - пусть думают, что хотят, лишь бы публично говорили то, что требуется. Напротив, идеологический контроль, осуществляемый в рамках западной демократии через содержательный консенсус всех основных партий, предполагал наличие формального разнообразия мнений при одинаковости и общеобязательности итоговых выводов. Иными словами, вы можете быть противником или сторонником капитализма, иметь любые мнения относительно исторической роли де Голля или Сталина, но, переходя к конкретным вопросам, вы - независимо от исходной точки своих рассуждений - должны придти к выводу, что политике ЕЦБ, членству в еврозоне и финансовой дисциплине нет альтернативы.

Результатом различий стало то, что Евросоюз двинулся к ситуации институционального распада, минуя фазу перестройки, которую прошел СССР. Психологические эффекты перехода оказываются еще более травматическими и жесткими. Все стало рушиться не быстро, а сразу, оставляя людей в полном недоумении. В первую очередь тех, кто все еще надеется на сохранение существующего порядка.

На протяжении двух десятилетий в Евросоюзе сложилось достаточно значительное общественное меньшинство, получающее выгоды от клиентелистских программ брюссельской бюрократии, перераспределяющих ресурсы из реального сектора экономики в пользу тех или иных привилегированных групп или секторов, ориентированное на получение долей от прибыли финансового капитала под видом участия в креативной экономике и гражданском обществе. Меньшинство, в значительной мере паразитическое, жило с комфортной уверенностью, что является не просто большинством, а ядром, основой общества, тогда как люди, придерживающиеся иных взглядов, - ничтожное маргинальное меньшинство, с которым не стоит считаться. Внезапно наступило пробуждение: выявившее суровую реальность, не имеющую ничего общего с прекрасными снами. Но именно резкость и жесткость пробуждения предопределяют реакцию: вместо попытки найти решение - паника и стремление защитить свои позиции от агрессивного большинства, которое вдруг перестало быть послушным.

Если кто-то всерьез собирается в таких обстоятельствах спасать Евросоюз, то он должен предложить программу серьезных реформ, идущих навстречу интересам реального большинства.

Причем реформы должны быть опережающими развитие кризиса, иными словами, более радикальными, чем те требования, которые уже выдвинуты (например - роспуск ЕЦБ, замена евро на несколько связанных друг с другом региональных валют, резкое сокращение полномочий Еврокомиссии, пересмотр Маастрихтского и Лиссабонского договора и т. д.). Попытки Михаила Горбачева спасти СССР через новоогаревский процесс провалились потому, что запоздали минимум на три года. Но лидеры ЕС не способны даже на Ново-Огарево. Программы реформ не только никто не выдвинул, но никто даже не предложил заняться ее обсуждением на общеевропейском уровне.

И, наконец, последнее. В 1989-1991 годах, когда разваливался СССР, существовала идеологическая альтернатива в виде либерального капитализма. Альтернатива во всей красе показала себя в следующие четверть века. Но сейчас речь не об оценке социальных последствий тех или иных преобразований, а об институциональных раскладах. В 2014 году Западная Европа получила возможность сформировать левореформистскую альтернативу политике и институтам ЕС. Ею был приход партии СИРИЗА к власти в Греции. За первым прорывом логически могли последовать другие, возникала перспектива общеевропейского реформистского движения. Но возможность левой альтернативы на соответствующем этапе институционального кризиса была уничтожена самими левыми. Сначала - позорной капитуляцией СИРИЗЫ, затем - поддержкой, которую оказали капитуляции другие партии реформистской левой. В результате оставался лишь путь стихийного институционального распада и политических потрясений. А единственными вызывающими доверие критиками объективно отжившего свое время порядка остались крайне правые.

Именно лето 2014 года стало для Европы трагическим переломным пунктом, значения которого никто не хотел признавать. Остается лишь вспомнить слова Уинстона Черчилля, сказанные после Мюнхенского сговора: те, кто выбирают бесчестие, чтобы избежать войны, получат и войну, и бесчестие.