Наполеон и Моро: каждому свое

 

Провожу сравнительный анализ великой истории, отраженной в двух книгах - «Наполеон. Попытка №2» Александра Никонова и «Каждому свое» Валентина Пикуля. В первой книге один герой - Наполеон. Во второй их два - Наполеон и Моро.

Центральное место, как ни крути, в обеих книгах за «корсиканским чудовищем».

Выпускник МИСИ, либертарианец Никонов писает кипятком от Бонапарта, и его «Попытка №2» - 373-страничный комментарий к словам Фридриха Ницше о том, что «Наполеон был шансом для европейской цивилизации». Которого цивилизация, понятное дело, не оценила.

За двадцать лет до попытки Никонова самообразованец и матрос Пикуль в романе «Каждому свое» противопоставляет честного, как лорд Нед Старк, республиканского генерала Моро грандиозному, но лукавому Бонапарту.

Интересно, как одно и то же знаковое событие подается у того и у другого. Например, разгон депутатов в Сен-Клу.

В «Попытке» Наполеон хоть и бледен, но не теряет присутствия духа. «Помнишь, Арколе», - бросает он своему генералу, входя в зал к депутатам.

У Пикуля Бонапарт растерянно бормочет: «Я солдат… я пришел спасти… я не Цезарь и не Кромвель… я рожден под сенью богини счастья». Соратники, видя, что он попутал французских парламентариев с египетскими мамелюками, оттирают его вон из залы.

Финал собрания мы знаем. Депутаты хотят поставить солдата, что «рожден под сенью богини», вне закона, а он приказывает Мюрату разогнать их. Те прыгают в окна и ломают ноги…

«Какие были смелые, а бежали как крысы», - пишет Никонов.

Вот лично я - последний, кто станет защищать парламентаризм, но поступок депутатов (которые уже знали, что Наполеон прикончил Директорию, а сами голосовали в окружении штыков) мне действительно видится смелым. Спасибо Никонову еще за одно подтверждение того, что у праволибералов достойными качествами обладают только те, кто им сегодня по вкусу.

Другой пример. Битва при Маренго. Первая легендарная битва первого консула, которую он уже было проиграл (австрийский штаб отправил в Вену депешу о победе), но подоспел Дезе.

«Дезе, тут неплохая куча, видишь?»

Дезе поздравил Бонапарта с… поражением, рассказывает Пикуль, но бросается в атаку. И Дезе убивают. Его солдаты колеблются. Но тут из заросшей виноградом лощины вылетает тяжелая кавалерия Келлермана. Место Дезе занимает Буде - «Французы, не наш ли последний шанс?» - австрийцы бегут.

«Ты спас Францию и честь Бонапарта при Маренго, и потому карьера твоя закончилась», - говорит лукавый Савари Буде. И правда, вы мало что можете найти о столь славном солдате, пустившем себе девять лет спустя пулю в лоб после битвы при Ваграме и разноса Наполеона за потерю артиллерии. Тот в то время оплакивал другого, любимого военачальника.

У Никонова Буде и Келлерман в рассказе про триумф Маренго не упоминаются. Как и нет ничего про битву при Гогенлиндене, которую вскоре выиграл Моро на главном театре военных действий и которая решила дело той кампании. Ибо победа при Маренго на исход войны не особо повлияла.

Жан Виктор Моро - сын адвоката, рыцарь и стоик - сейчас безвестен немногим менее несчастного Буде. А в начале XIX века в революционной Франции его слава гремела наравне с наполеоновой. Дитя революции, Моро остался навсегда приверженцем ее идеалов. Дрался на всех фронтах, куда посылали его республика и Бонапарт (Суворов называл Моро «мастером искусных ретирад»), был осужден за якобы причастность к очередному заговору против первого консула, выступил на суде (басманном) с такой речью, что крайнюю меру пришлось заменить на изгнание. Сначала в Испанию, потом - в Америку. Там завтракал с Джефферсоном, консультировал американскую армию, жил в Филадельфии, усыновил негритенка Чарли и завел собаку на ошейнике, которой написал: «Принадлежит гражданину Ж.-В. Моро».

(Кстати, ссылку в Америке с Моро отбывал офицер его штаба - Виктор Лагори, любовник Софии Гюго и подлинный отец Виктора Гюго; вернулся во Франции к своей Софии, был арестован и казнен.)

А в Европу Моро вернулся уже как военачальник русской армии царя Александра. Поехал на корпус коня перед Александром на рекогносцировку в Дрезденском сражении (1813 год), и шальное ядро оторвало Моро обе ноги. Одну из них (по Пикулю) американский пес Моро принес прямо в палатку Наполеона, и по ошейнику узнали, кого убило ядро. Наполеон посчитал такое хорошим знаком. На острове святой Елены он мрачнел и раздражался при упоминании Моро.

Обе книги - и «Попытка», и «Каждому свое» - написаны, надо признать, мастерски. Не без изъянов, конечно, но они неинтересны, в отличии от противоположных позиций авторов. У Никонова что бы ни сделал Наполеон - все хорошо, разве что с женитьбой на венке и с императорством он погорячился.

«Курс на бирже сегодня зависит не от того, какую бабу заполучит себе в постель Наполеон, а от ярости испанской герильи», - красочно комментирует у Пикуля русский офицер Толстой политическую выгоду от женитьбы Бонапарта на дочке австрийского императора.

Испания, первая серьезная неудача Бонапарта, потом мерещилась не раз ему в России - не только партизанщиной, но и количеством церквей.

У Пикуля Наполеон завидует чужим успехам и теряет самообладание, когда судьба изменяет ему. И еще он примитивно кровожаден. Например, на острове святой Елены вынужден расстреливать кур в собственном курятнике, чтобы хоть как-то утолить жажду крови.

В противовес у Никонова есть прекрасный портрет Бонапарта: «На самом деле он не хотел воевать, его вынуждали, как нормальный человек он больше всего на свете любил семью и деньги». Великолепно!

Нет, гипнотическую силу воздействия Наполеона на людей даже спустя века отрицать глупо. Но все-таки я скорее соглашусь с тем, что Гитлер стал бы классическим бюргером, если бы бесы не вселились в него при созерцании копья Лонгина в венском музее, а не Наполеон Бонапарт.

Как хорошо описано у того же Никонова, он пошел на верную смерть, когда высадился у мыса Антиб с маленьким отрядом, самовольно покинув первый остров своего изгнания. Но даже родная мать не стала отговаривать сына от авантюры, потому что знала, что он следует за своей звездой.

Помните: «Солдаты пятого! Вы узнаете меня?» - и потом войско узурпатора росло от города к городу. Авантюра вернула ему престол на сто дней. Потом были заточение и смерть.

Генерал Жан Виктор Моро был похоронен в Петербурге в католической церкви святой Екатерины. Русские признали заслуги Моро, и царь повелел поставить на месте его гибели памятник, увенчанный, как Жан Виктор и желал, революционным фригийским колпаком - тогдашним символом свободы.

Наполеон хотел вычеркнуть Моро из истории. Примечательно, что в апологии Наполеона высокообразованного автора Никонова есть место даже трогательным анекдотам (когда Бонапарт беседует со старушкой, идущей перед смертью поглядеть на «народного императора»), но нет ни одного упоминания имени Жана Виктора Моро! Ни одного!

Сильна, сильна власть Наполеона над теми, кто ей поддается.

Да, великие люди делали историю Европы двести лет назад - и с сильными страстями. Сейчас страсти тоже накалены. Но людишки в правительствах навроде кур из курятника на острове святой Елены…

А думается, Валентин Пикуль, не просидевший, как утверждают «доброжелатели»-рецензенты, за всю жизнь ни в одном архиве, сделал-таки своего визави по проблематике.