Их депрессия

 

Мой товарищ, известный и невероятно талантливый музыкант - русский, взрослый, разумный - пишет мне, что у него депрессия.

- Отчего? - спрашиваю.

Он говорит: у меня исчезла вера в то, что страна моя будет жить по-человечески. Пишет, что в 90-е годы у него была огромная надежда, и надежда не погибала все нулевые.

Он верил, что наша страна встала в общий хоровод со всеми остальными «цивилизованными странами», и хотя место ее по-прежнему оставалось не самым завидным, однако жизнь тогда хотя бы имела краски: розовые, голубые, желтые, яркие, радужные.

И только недавно он ощутил, что мы выгнаны из хоровода прочь. Что мы стали отбросами и ничтожеством мира, что выхода не предвидится. Нет, пишет он, вера, что, цитирую, «эволюция победит», осталась - но, огорчается он, «я боюсь, что не доживу».

Какой парадокс.

Я и подобные мне - все мы жили 90-е и нулевые в ощущении распада почвы, в непрестанной тошноте. Мы почти потеряли надежду. Там были разноцветные краски - но все разноцветье выглядело так, будто кого-то вырвало нам под ноги.

Нас воротило от того хоровода, в который нас увлекли на правах бедного, глуповатого, начудившего и не раскаявшегося даже не родственника, а соседа.

Нам казалось, что тоскливый позор никогда не кончится. Мы никуда не собирались уезжать отсюда и знали, что будем жить здесь вопреки всему - просто нам выпала такая жизнь и другая могла не настать.

Чувство причастности к своему народу - «где он, к несчастью, был» - спасало.

Совсем недавно у нас появились смутные надежды, что все произошедшее за четверть века было не напрасно. Тысячи слов, которые мы прокричали на митингах, наше, против большинства и вопреки всему, юное брожение в 91-м и в 93-м годах, наши товарищи, убитые в Приднестровье и в Чечне, наши соратники, сидевшие во всех тюрьмах обновленной России, наша площадь Революции, наша страсть к прошлому удивительной нашей Родины.

У нас появилась надежда.

А у них пропала.

Удивительно, но во всем остальном мы с музыкантом и с подобными ему - схожи. Нас радуют одни и те же книги, одни и те же фильмы, мы ходим на одни и те же выставки и любим одну и ту же музыку.

В свое время Синявский писал, что у него были только «стилистические разногласия» с Советской властью.

Нынче все наоборот. С нашими оппонентами, живущими в своей иллюзорной, на наш вкус «эволюции», - совпадения у нас только «стилистические».

Мы обладаем общим культурным кодом. Во всем остальном мы противоположны. Диаметрально!

Что им хорошо - нам смерть. Что нам радость - им депрессия.

«Я выйду в городе солнца, // Мне ноги лизнет волна. // А ты возвращайся в свой Углич // И живи одна», - поет мой товарищ.

Углич - наш дом, мы к нему привыкли. Уж не знаем, где ваш город солнца и кто вас там лизнет.

...Вот на днях встретил товарища на просторах Сети. Там вывесили новость о том, что РПЦ наградила главу КПРФ. Товарищ написал: энтропия абсурда зашкаливает.

Я вяло съязвил: венчание однополых людей в храме - тоже часть энтропии абсурда, или нет? Что он ответил, я не посмотрел.

Все подобные разговоры идут по инерции. Нам не о чем объясняться. Так же могут пытаться договориться рыбы и пауки, кроты и дельфины.

У нас, да, общие песни - но разная страна.

Одни и те же любимые писатели - но иначе настроенные рецепторы.

Наш символ веры состоит из слов, отрицающих их символ веры.

Их наряды нам кажутся вывернутыми наизнанку, а их речь о самом главном - речью о самом вздорном.

Когда я писал «К нам едет Пересвет» - они читали: «К нам едет дикобраз».

Их депрессия - для нас только слабый повод пожать плечами. Они же нашу депрессию в упор не видели, а если видели - то вообще не понимали, о чем мы грустим: «Радоваться надо».

Быть может, мы жили в одном прошлом, которое видели по-разному, но будущее точно рискует кого-то из нас переехать катком.

То, что придет еще позже, быть может, примирит нас - но уже не будет иметь не малейшего значения.

В России живут сотни народов и уживаются тысячу лет. Но в том смысле, о котором я говорю сейчас, у нас две расы.

Две расы иной крови. И разного состава.

Когда мы выплываем - они тонут. Когда они кричат о помощи - мы не можем их спасти: нам кажется, что мы тащим их на поверхность, а они уверены, что топим. И наоборот: пока они нас спасали - мы едва не задохнулись.

Нам больше нечего обсуждать.

Я не хотел бы повторяться. Я просто собираю рядом тех, кто думает так же, как мы, спасается так же, как мы, и молится о том же, о чем молимся мы.

Вернуться бы в Углич - он и есть город солнца.