Константин

Благо тому государству, где преобладают «жрецы и воины» (епископы, духовные старцы и генералы меча), и горе тому обществу, в котором первенствует «софист и ритор» (профессор и адвокат).
  
Развивался отец Амвросий (всячески - и физически, и умственно) - и развивался какой-нибудь сукин сын - прогрессист европейский. Но! Амвросие почила благодать Господня; а европеец так «бисовым» отродьем и остался!
   
Иван Аксаков во время пожара читает благородную лекцию о будущей пользе взаимного страхования любви. Бог с ним в такую минуту. Я люблю полицмейстера, который в такую минуту и меня самого съездит по затылку, чтобы я не стоял сложа руки.
  
Когда в одной из грубых и топорных повестей (60-х годов) нигилиста Помяловского его грубо-серьезный герой Молотов говорит (басит, небось): «Меня если кто ударит, я стреляться с ним не стану, а потащу его в полицию!..», то я, признаюсь, желаю только одного, чтобы и в полиции кто-нибудь догадался ему расквасить его утилитарную и практически-моральную морду.
  
Нынешние формы литературной славы мне ужасно не нравятся. Некрасиво. Я понимаю, что когда кто-нибудь из наших генералов въезжал верхом в Адрианополь, например, с музыкой. Но ведь здесь чувство разделял с начальником и всякий неизвестный офицер и солдат. Ну, а литература?..» Вошел маститый (!) юбиляр (!) в черном фраке!..» И к тому же они все такие дураки... Пишут поэзию, а сами ее не соблюдают в жизни. Натащат на юбилей старых своих жен и целое гнездо детей... и фраки, фраки, фраки. Очень некрасива физически нынешняя слава писателей.
 
Молитва, одиночество, чтение духовных книг, прогулка, сигары (я теперь курю сигары, для горла), хороший кофе, ну и новая газета все-таки... Больше ничего мне не нужно.
  
И есть искусство, и есть молитва, и есть отличный кофе, который подает мне фаворитка моя в сарафанчике и в красной рубашке.
  
По железным дорогам то и дело лечу, в электрической звонок без умолка звоню, цилиндр есть, пульверизатор есть, чуть-чуть было воздушной подушки не купил. Опомнился!
 
Здоровье мое прекрасно. Но... impotentia virilis, мужское бессилие (латынь. - ред.) - слава Богу, установилась прочно! Очень рад и считаю благодатью Господней.
 
Чем удачнее и покойнее, тем глубже тоска по монастырской сухости, по монастырской скуке... Хочу опять их отвратительной пищи, принудительных молитв, жесткой постели, безмолвия в окне... Скуки! Скуки! Но чистоты и всего искусственного строя, которого действие, однако, так глубоко... Хочу даже боли в спине от телесных неудобств.
 
Авдотье Тарасовне на Новый 1889 год от всей души желаю носить почаще корсет и вообще всего того, что органически связано с идеей корсета.
 
Лизавета Павловна была со мною, но скоро соскучилась и отпросилась к племяннику в Тулу. Я говорю ей на прощанье: - И не жаль тебе старого мужа? А она: - Э! Довольно мы с тобой жили вместе. Теперь я к моське хочу.
 
Моська - собачка у племянника в Туле. Я предпочитаю такую жену какой-нибудь помощнице в трудах, которая сказала бы:

- Совершенно верно, мой добрый друг; но вместе с тем безразлично и даже немыслимо для высокоразвитой личности!..
 
А я бы ее в ухо! Вот тебе и «личность».
 
Смолоду я сам был пламенный защитник женщин, но к 1/2 жизни я жестоко разочаровался в них и перешел на сторону мужчин.
 
Треск экипажей по мостовым, дороговизна, чужая прислуга, которую бить за ее европейский вид закон не позволяет.
  
Опять зелень двора моего, опять столетние вязы над прудом, опять 13-летняя Варька в красивом сарафане, которая подает мне прекрасный кофе, и все по-моему, на японском подносе, и все там стоит, где я хочу, и лежит там, где я желаю... И, конечно, и сахар, и молочник... Опять лечить крестьян, опять всенощная на дому по субботам. «Господи возвеличился еси зело, во исповедание и велелепоту оделся еси зело». И шелест бесподобных рощ, и свирельки, и цветы полевые, и свидания с оптинскими старцами. Слава Богу, слава Богу!
  
Я люблю Россию царя, монахов и попов, Россию красных рубашек и голубых сарафанов, Россию Кремля и проселочных дорог, благодушного деспотизма.
  
Дворянин, даже и не слишком «столбовой», -  гораздо более чем купец, церковник и разночинец, - привык начальствовать над крестьянином; власть ему сродна и нередко даже приятна, он не прочь так или иначе «командовать» над мужиком; но всякий справедливый человек согласится с тем, что он же, дворянин, - и пожалеет мужика, и заступится за него, и даже иногда и побалует его гораздо охотнее, чем «коренной» купец, разночинец, церковник и в особенности чем свой же брат, разбогатевший мужик.
 
Конец петровской Руси близок... И слава Богу. Ей надо воздвигнуть рукотворный памятник и еще скорее отойти от него, отрясая романо-германский прах с наших азиатских подошв! Надо, чтобы памятник «нерукотворный» в сердцах наших, то есть идеалы петербургского периода, поскорее в нас вымерли.
 
Думаю, впрочем, что в основе всего лежат: давняя философская ненависть к формам и духу новейшей европейской жизни (Петербург, литературная пошлость, железные дороги, пиджаки и цилиндры, рационализм и т. п.), а с другой, - эстетическая и детская какая-то приверженность к внешним формам православия.
 
Мне бы естественнее всего помещать статьи во «Времени», если (скажу откровенно) оно решится напечатать то, с чем оно внутренне согласно (видно между строками): то есть 1) что прекрасное важнее полезного; 2) что широкое развитие важнее счастья; 3) что только на почве зла вырастает добро и великие личности; 4) что лучше война, поэтические суеверия и доблестные предрассудки, чем всеобщая бесцветность.
 
За неимением страха Божия недурен страх Бисмарка, Муравьева-Виленского и императора Николая?.. Очень недурен!

А я считаю так, что молодой, красивый, храбрый, знатный и богатый воин (да, именно воин) - вечный и лучший идеал человека в земной жизни.
  
Молоденькая, но бедная дворянка в наше время выходит замуж за богатого, молодого и немножко, чуть-чуть грамотного крестьянина - картина, согласитесь, лучше, чем следующая: «дочь инженерного полковника выходит замуж за учителя латинского языка».
 
Я же нахожу, что в сфере практической воли гораздо приятнее и полезнее повиноваться отцу Амвросию, Дмитрию Андреевичу Толстому, Константину Победоносцеву и даже здешнему исправнику, чем своей будто бы воле, подчиненной все-таки мнению большинства или общественному мнению, которое есть все-таки не что иное, как мнение собирательной бездарности или пошлости.
 
Но я не скрою от вас моей «немощи»: мне лично папская непогрешимость ужасно нравится! «Старец старцев»! Я, будучи в Риме, не задумался бы у Льва XIII туфлю поцеловать, не только что руку. Ибо руку-то у папы и порядочные протестанты целуют, а либеральная сволочь, конечно, нет.
 
Для исполнения особого и великого религиозного призвания Россия должна все-таки значительно разниться от Запада и государственно-бытовым строем своим, иначе она простодушно и по-хамски срастется с ним ягодицами демократического прогресса (родятся такие уроды - ягодицами срослись). Конец!

Дмитрий Ольшанский, писатель, публицист