Праздник Шрёдингера

 

Изрядное число статей, посвященных празднику 4 ноября, озаглавлено как под копирку - «Праздник, которого нет». Дело тут не только в слабом креативе журналистов, придумывающих заголовки, - просто такое определение первым приходит на ум, когда вспоминаешь о Дне народного единства. Признаюсь, мне оно тоже сначала показалось свежим и оригинальным. Но потом я решил на всякий случай погуглить - вдруг кто-то уже додумался назвать так свою колонку или статью. Кого-то оказалось больше десяти.

«Странно - слова нет, а жопа есть!» - возмущалась некогда советским литературным пуризмом Фаина Раневская. В случае с Днем народного единства ситуация обратная - слово есть, а вот с тем, что оно должно обозначать, - явные проблемы. От самой формулировки «День народного единства» попахивает такой олдскульной стилистикой, таким советским нафталином, что всерьез использовать ее современный человек - неважно, молодой или нет - просто не может. Даже в слегка измененной форме - «День национального единства» - она звучала бы лучше. Но тут возникают сложности иного рода: нейтральное, в общем-то, слово «нация» до дрожи пугает отечественных идеологов, перепрыгнувших от Карла Маркса сразу к Карлу Попперу над головой Карла Шмитта.

Хуже, однако, то, что никакого народного единства не было ни в 2005 году, когда праздник отмечали впервые, ни в нынешнем, 2019-м. За 14 лет существования ДНЕ что-то похожее на народное единство имело место, пожалуй, только в 2014-2016 годы. Однако и тогда оно называлось гораздо более адекватным термином «крымский консенсус». А теперь нет и его.

Правда в том, что по-настоящему народное единство может возникнуть только в ситуации, когда у народа (нации) есть враг. Четко обозначенный, поименованный, узнаваемый. Так было в 1612 году, когда собравшееся на Волге русское ополчение дошло до занятой поляками космополитической Москвы и вышвырнуло врага из столицы, а потом и из страны. Так было в 1812-м, когда русское общество сплотилось против врага - Наполеона и его двунадесяти языков. Так было и в 1941-1945 годы. Так - в редуцированной форме, но все же - было и в 2014-м, когда Россия в ходе хирургической военной операции вернула себе Крым. В крымских событиях тоже присутствовал враг, правда, не такой страшный, как в 1941-м или 1812 годах. И хотя государственная пропагандистская машина сделала все возможное, чтобы лишить Русскую весну национального характера (не случайно в официальных документах она всегда именовалась не Русской, а Крымской), в массовом сознании Крым-2014 все равно остался эпизодом войны между русскими и их врагами (украинцами-бандеровцами и стоящими за ними американцами-пиндосами). На их противостоянии и возник хрупкий крымский консенсус, который - теоретически - можно было развернуть в стабильную общенациональную конструкцию. Ничего подобного сделано, однако, не было - напротив, власть последовательно предпринимала крайне непопулярные шаги, которые разрушили консенсус. Достаточно вспомнить одну пенсионную реформу.

Если же попробовать разобраться в проблеме глубже, то обнаружится, что никакое народное единство в рамки современной либеральной демократии не вписывается. Больше того, оно противоречит духу самой либеральной демократии, потому что вызывает вполне недвусмысленные аналогии с мрачными авторитарными режимами прошлого века, которые - чего уж греха таить - опирались как раз на объединенные общими целями и ценностями массы. Иными словами, на пресловутое единство.

Можно спорить о том, отвечает ли нынешняя российская политическая система требованиям либеральной демократии (по ряду параметров отвечает, по ряду - нет), - но с тем, что она явно тяготеет к западным образцам, спорить вряд ли кто станет. И в своем стремлении догнать и перегнать Запад российская власть прежде всего копирует отношение западных элит к национальному единству.

А их к нему отношение выражается словом «страх».

Несмотря на тысячи громких слов о народном единстве, несмотря на внедрение в общественную жизнь соответствующего праздника, система на деле черпает силу в противостояниях различных социальных групп, раскалывающих общество на несколько враждующих лагерей. Белые против красных, внуки комиссаров в пыльных шлемах против потомков недорезанной русской интеллигенции и раскулаченных крестьян, либералы против консерваторов, «Эхо Москвы» против «Царьграда». Противостояние, конечно, возникло естественным путем, в силу трагических событий русской истории. Но вот поддерживается оно вполне искусственно.

Вся искусственность процесса отражена в одной фотографии, на которой известный государственник Захар Прилепин обнимается с не менее известным оппозиционером Дмитрием Быковым. При взгляде на фото становится ясно, что бюджеты, выделяющиеся на защиту скреп и развал России, примерно одинаковы и, возможно, администрируются одними и теми же менеджерами.

Было бы банальностью заканчивать текст о Дне народного единства размышлением о том, что все мы живем в обществе спектакля и что ДНЕ - просто элемент не слишком-то зажигательного капустника. Поэтому закончу другим.

Когда-нибудь у нас снова появится враг. Точнее, наступит момент, когда мы - включая и власть, и пропагандистскую машину, и нас с вами - будем вынуждены признать, что враг все-таки есть и что он стоит у ворот.

И вот тогда для нас и наступит настоящий День национального единства. А если не наступит, то враг перешагнет нас, даже не заметив.