Невероятное кино

1 ноября на экраны Нью-Йорка вышел грандиозный польский фильм «Aftermath» о том, как в годы войны в польской деревне католики перебили всех евреев и списали преступление на немцев. Сегодняшние, но уже не очень молодые люди - второе поколение - расследуют, что произошло на самом деле и в результате натыкаются на совершенно неожиданные подробности.

Редко бывает, что я говорю сыну и близким: бросьте дела и посмотрите ту или иную картину. Но «Aftermath» - именно такой случай. Поляки сняли невероятный фильм, название которого все будут переводить кто во что горазд. «Последствия» - напрашивается первым, но я перевожу «Стерня». И имею полное право, так как авторы оставили мне много намеков на то, что название может быть именно таким.

Я помню, как больно идти по стерне, фактически - по гвоздям, сделанным из соломы - плотной и прочной у основания стебля. Они неизбежно остаются после любой жатвы - серпом ли жал, махал ли косой или прошелся по полю комбайном. Грубая золотая щетина покрывает лицо земли, если смотреть издали, а если ступать босиком - идешь по гвоздям. До крови. И если душа у тебя от чего-то уходит в пятки, то стерня - через пятку - втыкается прямо в душу. Но чтобы получить стерню, следует что-то посеять, а потом сжать урожай. Так что название в моем варианте фильма отсылает нас к вечному - «Что посеешь, то и пожнешь». С одной разницей: сеяли отцы, а пойдут по стерне их дети.

Сюжет фильма прост до неприличия. Целиком почерпнут из жизни, но упрощен.

В жизни было так: 10 июля 1941 года половина жителей польского городка Едвабне, что в 85 милях от Варшавы, уничтожила вторую половину. Убийцы во главе с мэром были католиками. Их жертвы - одна тысяча шестьсот душ - евреями. Поляки убивали их несколько часов в короткой июльской ночи. Руками.

Вооружившись чем попало - ножами, топорами, молотками. У кого были ружья - стреляли. Те, кто уцелел в мясорубке, спрятались в амбаре неподалеку, но ненадолго: амбар подожгли, и недобитые евреи сгорели заживо.

После победы погибшим поставили памятник - как павшим от рук нацистов. И полвека жители Едвабне ходили мимо памятной таблички, прекрасно зная правду, но никто и словом не обмолвился.

Страшный секрет Едвабне предал огласке в книге «Соседи» мой добрый знакомый поляк, историк Принстона Ян Гросс. Книга вышла в начале нового века и вызвала шквал протестов. Не было поляка-патриота, кто не плюнул в автора. Но нашлись и другие поляки - те, кто задумался над историей Едбавне. В 2004 году известный режиссер Владислав Пасиковский принес независимому продюсеру, некогда бывшему режиссером, Дариушу Яблонскому сценарий.

Описывать, как никто не давал деньги на «антипольский» фильм, я не буду, но семь лет спустя деньги все же собрали, фильм сняли. И теперь Польша бурлит - после выхода картины осенью 2012 года в ряде городов лента запрещена к показу как антипольская пропаганда, и нет кинотеатра, который бы согласился дать хоть один просмотр.

Режиссеру поступают угрозы, а исполнителя главной роли - Матея Штура - поляка, сыгравшего поляка, - атакуют антисемиты в прессе, а по телефону и в Интернете обещают убить. Говорят, что он занесен в черный список национальной киноакадемии.

Такое вот кино.

Премьера в Америке 1 ноября - в Нью-Йорке, а чуть погодя - в Лос-Анжелесе. Бросьте все - идите и смотрите. Фильм не про Польшу, не про поляков и не про Едвабне, хотя в кадре Польша. Он про убийство людей людьми. Соседей - соседями.

«Я знаю такие деревни, я знаю таких людей», - во множественном числе ответил Дариуш Яблонский на обвинения в поклепе на поляков.

В фильме все много проще. Массовое убийство уведено за кадр, а в кадре - всего два человека, два брата. Один прилетел из Америки повидать другого, живущего в отцовском доме на хуторе. Подтянутый, чисто выбритый мужчина лет сорока с небольшим с легкой кожаной сумкой прибывает в некий город в Польше. Его никто не встречает. Он садится в такси и только таксисту скажет, что двадцать лет, как уехал, живет в Чикаго. Уточнит, что уехал в первую стычку властей с «Солидарностью». Так устанавливается время: уехал в 1981-м, приехал - в 2001 году.

Машина в сумерках тормозит у тропинки в поле - дальше пешком до дому. Меж сжатых полей, покрытых той самой колючей щеткой стерни. Хрустнет ветка в жидком кустарнике, разделяющем луг на «твое-мое», и Франтишек - так зовут мужчину - поставит сумку на свою стерню и бесстрашно ринется по своей земле в кусты: «Эй, кто там?».

Нет никого. Только сумка исчезла. Значит, был кто-то... Кто?

Он войдет в старый дом налегке - даже без сумки. Встретит его хмурый младший брат Юзеф, грязный после рабочего дня в поле. И только погаснет свет, как со звоном разлетится оконное стекло от брошенного с улицы камня.

Такое начало.

Из скудных реплик выяснится, что младший старшему многого не прощает, хоть и помнит его не очень хорошо. Был брат - и не стало, сбежал, оставил семью и даже на похороны отца и матери не приехал. Жалкие оправдания эмигранта, что паспорта не было, для Юзека пустое.

- Ты им расскажи.

- Они уже не живые.

- Для тебя, - отрежет брат с укором.

Так авторы обозначат, что для младшего ушедшие - живы, важная точка противостояния.

Дальше - больше: из незначительных реплик откроется, что от Юзека ушла жена, уехала с ребенком в Америку и там рассказала старшему, что младший сошел с ума, и она не может жить с ним в аду, который он устроил. И медленно приоткрывается ад.

Франтишек пойдет по центру села, а ему со всех сторон станут нашептывать, чтоб забрал брата с собой в Америку.

Его узнают, а он - никого. Все помнят отца, укоряют, что хоронить не приехал... И объясняют, что младший - мерзавец: сломал единственную хорошую дорогу в селе. Зачем - непонятно. Подтянутый строгий старший решительно идет в банк - просить ссуду на то, чтоб починить полуразрушенный дом, а ему скажут, что дом вовсе не его... Что отец его незаконно землей завладел. И старший почувствует, что все тут сошли с ума.

А младший поведет его в чисто поле - на отцову землю и покажет свое богатство: стоят на стерне рядами надгробные плиты евреев... Со старинными надписями, с магендовидами... Именно надгробными камнями была выстлана в селе единственная хорошая дорога. Нынче ее решено асфальтировать. И не останется следа от людей, что когда-то лежали под камнями.

Таким образом выясняется, что Юзек просто выворотил и увез камни из ничейной дороги, а много камней разбросано по частным подворьям. И он их выкупает у односельчан...

Франтишек подсчитывает убыток: 700 тыс. злотых за триста надгробий.

- Да они ж жиды! - взрывается старший.

- Люди, - поправляет его младший.

Он знает, что деревня относит его к свихнувшимся. Но считает мнение односельчан пустяком. Обидно, что жена была на их стороне.

- Особенно когда я начал камни покупать... Что ж, лучше красть? - недоуменно спрашивает Юзек. И перечисляет, где еще остались камни, которые нужно перетащить сюда - на свою землю.

Он склоняется к камню, любовно погладив его, и читает на хибру надпись.

- Откуда? - дивится старший.

- Выучил, - пожимает младший плечом. - Узнать хотел, что написано.

И объясняет, что он не безумец, а просто...

- Немцы сожгли синагогу и уничтожили кладбище. Ни того, ни другого я не могу поправить - я даже не родился тогда еще. Выстелили дорогу надгробьями, и я не знал. Но когда сказали, что дорогу покроют асфальтом, я понял, что такого не должно быть.

- Но почему? У нас с жидками ничего общего! - взрывается старший.

- Не знаю, - честно отвечает Юзек. - Я плохо себя чувствую, когда думаю о том, что так неправильно, и я ничего не делаю. А если кто возьмет надгробье наших родителей и положит у своего порога, чтоб вытирали ноги?..

- Но те люди нам никто! Они не наши! И вообще, они умерли сто лет назад, а твоя семья жива, и почему она должна страдать от того, что ты заботишься о мертвых жидах?! - кричит Франтишек.

- Я знаю, что поступаю неправильно, но я должен. Я не могу иначе.

Невероятная сцена.

Прекрасный молодой актер Матей Штур играет сомнамбулу - героя, который ведом неведомой силой. И старший - Ирениуш Чоп - отшатнется. От протеста, непонимания, отчаяния, невозможности что-либо изменить. Единственный правильный выбор для него теперь - встать на сторону брата и помочь ему дособирать оставшиеся камни.

- Почему из всех людей ты выбрал заботиться о мертвецах? - только и спросит он.

- Не знаю. У них не осталось живых, кто бы заботился об их могилах.

Братья пойдут за очередным камнем. Село выйдет против них. И спасет их старый ксендз, который встанет между братьями и разгневанными селянами. Отдаст камень, что подле костела, а потом замертво упадет в своей светелке. Успев сказать старшему, что он полагает, будто Юзек исполняет Божью волю.

Старший роется в архиве, чтобы найти документы на усадьбу отца, а находит имена настоящих владельцев, - и все они совпадают с именами на надгробьях.

- Значит, они взяли себе землю убитых евреев, - потрясен Франтишек.

- А что вы хотели? Немцы не могли забрать землю с собой, - парирует архивист.

А в доме тем часом все перевернуто, изрисовано магендовидами, исписано вечным словом «жид» по стенам.

- И собаку убили, - добавляет растерзанный младший.

- Застрелили? - неизвестно зачем уточняет Франтишек.

- Тут тебе не Америка, - язвит Юзек. - Отрубили голову.

Процесс накопления деталей и подробностей противостояния достигает апогея. Мир фильма окончательно обретает полюса добра и зла. Братья становятся страдальцами, остальные - чудовища, не пощадившие невинную добрую псину. Тут-то и выплывает неожиданный вопрос: куда делись сами евреи?

Ветер и шепоты приносят ответ, что тут они и остались. И старики знают, где. Роняют слова, намеки. И, наконец, советуют братьям поискать... у себя в старом доме.

Страшный момент.

Братья идут в старый отцовский дом где-то на отшибе, куда выбирались в детстве, как на дачу. Берут лопаты и начинают копать. В черную грозовую ночь в плотной стене библейского дождя они стоят по пояс в яме, похожей на могилу, и натыкаются на черепа.

Великая сцена. Младший бьется в истерике и блюет, а старший упорно продолжает копать и истово выкрикивать слова молитвы.

На утро братья выбирают самого злобного и отвратного деда Малиновского, два сына которого с лицами убийц противостоят им в каждой стычке, и идут к нему - требовать объяснений.

- Я не убивал, - говорит дед. - Закопай их обратно. Им все равно, где лежать.

- Но их детям... - возражает Юзек.

- Нет у них детей - они вместе с ними лежат.

- Ты их поджег!

- Я? Сто двадцать человек убил я один? Нет! - кричит старик. - Правды хочешь? Ваш отец зажег свой дом с двух сторон.

- Врешь! - орет Юзек, как раненый зверь. - Сдохни! - и бросается на старика.

- Ну, убей. И кто тогда убийца - я или ты?! - не дрогнув, орет старик в ответ. - Твой отец их убил. А Хаське голову раскроил на дороге. Она до войны ему нравилась, но к себе не подпускала. Он схватил ее за волосы и бил головой об землю, а она кричала «Мама, мама»... Такую правду ты хотел узнать, выблядок?..

Братья приходят в свой разоренный дом, моются после страшной ночи.

- Что будем делать? - спрашивает Юзек.

- А что тут поделаешь? Похороним их на кладбище, - кивает Франтишек на поле, уставленное надгробьями.

- Нет, - твердо и решительно возражает Юзек. - Если мы начнем перетаскивать кости, тут-то все и откроется.

Он больше не сомнамбула. Он очнулся, он трезв и решителен: тайну нужно хранить.

- Мы зароем их там, где нашли. Никто не узнает.

- Но мы знаем! - потрясенно возражает Франтишек. - Наш мир - говно, и мы не можем сделать его лучше, но мы можем не делать хуже. Наша семья уже натворила дьявольщины.

- Хватит, - обрывает брат брата. - Вали в свою Америку! Ты мне не брат!

Словесная перепалка перерастает в драку, где мирный холодный Франтишек хватается за топор. Тот самый, которым уже отрубили голову любимой собаке. Он замирает, бросает топор, хватает пиджак и бежит прочь со двора.

Младший умывает в шайке лицо.

Слышит сзади шаги... Улыбается виновато и успевает сказать:

- Я знал.

«...что ты вернешься», - хочется добавить.

Но, увы, никто не вернулся.

Франтишек стоит на автобусной остановке. Подходит автобус, он запрыгивает в него и едва успевает отъехать, как легковушка соседей загораживает ему дорогу.

Его снимают с автобуса и везут назад.

Юзек мертв - прибит гвоздями в позе Христа на дверях амбара.

- Он повесился, как Иуда, - говорит молодой ксендз-антисемит, отводя тему убийства в сторону - по традиции деревни.

Фильм невероятный. При том, что нет в нем прорыва в собственно кинематографическом поле. Нет ни одного незабываемого плана, ни одного новаторского режиссерского решения, ни одной захватывающей операторской точки, откуда открывались бы бескрайние поля и луга. Ни одного образа, в который бы выкристализовалась реальность. Напротив, - есть расщепление всех стандартных ходов и приемов, свойственных послевоенному кино, работающему с темой войны.

Каждый кадр претендует только на реалистичность, - даже когда в полной темноте в черной жиже братья копают подпол собственного дома, стоя по грудь в яме, словно в могиле, покуда не натыкаются на черепа, и яма действительно становится могилой.

Могилой, в которой погребены евреи, могилой, в которой покоится общая грязная тайна всего села. Могилой, которую своими руками вырыл их отец - убийца.

Юзек с черепом в руке неожиданно рифмуется с принцем датским, но рифма ломается, так как Гамлет с нежность обращаеться к пустым глазницам: «Мой бедный Йорик!», - а Юзек кричит от ужаса и отвращения.

Первая реакция - после ужаса - пугает: впервые в жизни, перекрикивая все свое сиротство, я внятно произношу: какое счастье, что у меня в семье всех убили! Какое счастье, что я из семьи убитых, а не убийц! Третьего, оказывается, в «танго смерти», где кружатся - неразрывны и неслиянны - прижатые друг к другу жертва и палач, еврей и антисемит, - не дано.

Вторая реакция - чуть погодя - особая. Рациональная: зависть к полякам, которым удалось прорваться на другой уровень сознания, о-сознания, о-сознавания собственной истории - государственной, личной.

Объясню почему.

XX век ознаменован на самом деле одним по-настоящему важным для всех живущих на Земном шаре событием: на Запад пришел Восток. И Восток принес много новых слов и понятий, с которыми мы за сто лет уже обжились, не очень проникаясь их недюжинным смыслом.

Восток научил нас знать, что смерти нет, а есть бесконечная цепь рождений, воплощений в другом теле, с другим именем, но со все той же своей судьбой. Со своей кармой. Кармой, которая работает по единственному закону: «Что посеял, то и пожнешь». И если искровянил ноги, ступая по своей земле, то так и должно быть: идешь по своей стерне. И пока не искупишь то, что сотворил, не будет тебе другой стерни, другой земли и другой судьбы. Сколько не рождайся, - даже смерть не даст избавления.

Завидую полякам, дожившим до дня, когда такое довелось им снять. Произошел грандиозный прорыв на другой уровень сознания. И то, что страна от фильма встает на дыбы, - лишнее свидетельство того, что авторы попали в точку.

Польского поляка актера Штура угрожают убить за роль польского поляка! То есть в жизни повторяется то, о чем в фильме кричит дед Малиновский: «Убей. И будешь ты убийца».

Тяжкий труд предстоит полякам - принять фильм, принять правду о том, что отцы и деды - убийцы. Перебили «жидков», поселились в их домах, на их земле, присыпав их обгорелые кости землей, вымостив дороги плитами их кладбищ, и вырастили своих детей на костях и плитах. А тонкокожие дети услышали... К ним достучался пепел «жидков».

Но принять, что отцы - убийцы - только начало. Главное - отмолить грех отцов, покаяться, выпросить прощение и сделать следующий шаг - следить за тем, чтобы не повторить то, что сделали отцы. Тогда история сдвинется с мертвого круга, по которому идет веками, и, глядишь, пойдет другим путем.

Тяжкий труд души - взять вину на себя, а не открещиваться.

Михаил Дегтярь, советский и российский телерепортер, режиссер документального кино, руководитель телевизионной студии «Репортер»

Фейсбук Михаила Дегтяря