Художественные средства

Совриск как искусство оскорблять чувства.

Появление современного искусства связано не с тем, что художники стали как-то особенно злы, а с тем, что с чувствами современного человека больше и делать-то нечего, кроме как их оскорблять. Они проявляются только тогда, когда их задевают, а задевают их теперь только оскобления. Все остальное - не трогает.

Разумеется, в первую очередь задеваются те чувства, которые проще задеть. В начале существования совриска главенствовали чувство приличия и здравый смысл (то есть способность понимания как таковая). Поэтому ранние произведения были демонстративно непонятны - вплоть до того, что не считывались как произведения искусства вообще - и неприличны. Особенно успешны оказывались творения, которые обладали обоими свойствами одновременно, - почему известный «Фонтан» или «Г... художника» выбились в дамки.

Сейчас, однако, оба чувства покрылись такой коркой, что ее не пробить. Люди устало согласились с тем, что их выставляют дураками и показывают им задницу. И никакая выставка фотографий анусов их уже не всколыхнет. Особенно в России, где люди повидали всякое.

С другой стороны, какие-то вкусы у людей все-таки остались. Например, вкус к масскульту. Но оскорблять его бессмысленно. Любое оскорбление масскультовых объектов является частью самого же масскульта и проходит по категории «пародия» и «йумор». Смеяться над Бэтменом бестолково.

Что у людей осталось? Ненависть - глухая, задавленная - к политкорректности, к феминизму, евреям, неграм, антифе и прочим привилегированным группам, которым разрешено мучить, унижать и всячески терроризировать несчастного обывателя (раздавленного «белого шовинистического свина»).

Над ненавистью и можно посмеиваться «современным искусственным образом». Хотя здесь уже вторичное действие. Одни мучают и унижают (собирая самый сок и самую сметанку удовольствия от процесса), другие - смеются над бессильной ненавистью измученных и униженных. Но все-таки вкусное тут есть, к тому же за него платят.

В России совриск сосредоточен на том, чтобы смеяться над ненавистью, но с поправкой на издевательства конкретно над русскими чувствами. Поэтому он более прогрессивен, чем западный, где чувство приличия не отмерло до конца и выставка анусов может кого-то задеть.

Так что и здесь мы впереди планеты всей.

***

У художника (тут лучше подошло бы западное artist в значении «деятель искусства») есть две основные проблемы, друг к другу не сводимые.

Первая: ему нужно иметь, что сказать, точнее - передать. Что-то такое, с чем другие не знакомы.

И второе: ему нужно заставить других себя выслушать, а потом еще и понять, что он, собственно, пытается им передать.

По первому пункту нужно уточнить: речь идет не о знании (знание есть рецепт или правило построения рецепта), а о том, что можно назвать переживанием. Мы воздержимся от обсуждения того, насколько ценен и осмыслен подобный опыт и в каком смысле можно говорить о его ценности. Просто примем, что людям он зачем-то нужен.

Итак, задачи.

Первая до сих пор решалась просто: трансляцией своего и чужого жизненного опыта, который у аудитории отсутствует. Старик рассказывает молодым о тех временах, когда молодых не было. Путешественник повествует о дальних странах, в которых он был, а слушатели - нет. Выгнанный за пьянство слуга травит нищим байки о барских хоромах. И т.д., и т.п.

Знания - неистощимый источник, хотя и довольно пресный, - но его можно подсластить опытом экстремальным. К услугам рассказчика войны, катастрофы, тяжкие болезни, запредельного накала чувства (пламенная страсть тоже является своего рода катастрофой, чем и интересна) и т.п. Возможна также передача (ну, иллюзия передачи, - но мы тут вообще говорим о сложных наведенных галлюцинациях) опыта невозможного и нереального, о чем всякая фантастика или хотя бы приключения. Для того, чтобы передавать такой опыт, нужна так называемая фантазия. Впрочем, она вообще нужна. Без фантазии невозможен даже сугубый реализм, потому что самую реалистическую историю приходится домысливать, без домысливания, то есть домысла, невозможны и показания в ментовке.

Разумеется, передача чужого опыта имеет глубину. Например, молодому можно рассказать про образ жизни старика, но очень сложно объяснить, каково вообще быть стариком (а старику - напомнить молодость так, чтобы он действительно вспомнил). Штатскому трудно передать жизнеощущение солдата, подданному - мотивации и чувства правителя, а мужчине совершенно невозможно объяснить, каково быть женщиной. (В особенности, если за дело берется пожилой одышливый мужик, который никогда не управлял даже велосипедом). Однако подобные задачи заманчивы именно своей «почтиневозможностью».

Интереснее все же вторая задача. Считается, что она-то и решается художественными средствами. То есть ты не просто историю расскажи, картинку покажи или песенку спой, а красиво, захватывающе, чтоб проняло, чтоб слушали. Какая-то правда тут есть. Одну и ту же историю можно рассказать талантливо или бездарно. Однако преувеличивать значимость фактора красивости не стоит. Мясо можно зажарить правильно или неправильно, но голодный все сожрет, а по-настоящему сытый и от самого аппетитного кусочка откажется.

То же можно сказать о сенсорном голоде. Средневековый крестьянин охотно послушает любого, даже самого незамысловатого рассказчика. Образованный горожанин потребует изысков. А вот перекормленный информацией современный человек если что и возьмет в рот, так разве что маленький кусочек на попробовать. Отсюда, кстати, огромные дозы соли и перца, которыми сейчас приходится приправлять свои творения нынешним мастерам. Чтобы хоть как-то зацепить перекормленный сенсорный аппетит, приходится обращаться к простейшим инстинктам, то есть к инстинкту выживания и половому инстинкту.

Но и почти безотказные аттракторы работать перестают, потому что про кровь-кишки даже мультики рисуют, а уж про сиськи контенту намешано по самую Джомолунгму… Еще можно оскорбить чувства (чем более или менее успешно занимается современное искусство). Но и тут, в общем, уже ловить нечего.

Тогда на ум приходят дисциплинарные меры. Если доступ к контенту ограничить, люди будут потреблять даже незатейливое. В СССР, собственно, так и делали. В результате миллионы людей по доброй воле читали если уже не Гомера и Достоевского, то, по крайней мере, Дюма. Однако силовой метод вызывает такую ненависть к дисциплинирующим, а саму дисциплинку настолько легко нарушить, что по новой лучше и не пробовать.

Отчасти помогает самодисциплина. Если сознательно ограничить свой кругозор прослушиванием Генделя, то через полгодика, наверное, начнешь находить в нем какую-то прелесть. Но на такой аскетизм не все способны, да и смысл? 

Есть также среднее решение, которое сейчас и практикуется: существовать в рамках какой-то субкультуры, которая потому и «суб», что ставит жесткие фильтры на потребление иных информационных продуктов, кроме принятых в субкультурке. Неважно, о чем идет речь - о Генделе или слеш-фанфиках про Гарри Поттера и профессора Снейпа. Важно, что человек под страхом выпадения из коллектива потребляет именно субпродукт, - а с потреблением приходит и вкус, и разбор, и все такое прочее.

И что самое интересное. Современные субкультуры есть реализация мечтаний о жизнестроительном искусстве, о слиянии искусства и живой жизни. О чем грезили символисты, футуристы и прочие исты.

Константин Крылов, философ, публицист, националист, Facebook