Герои нашего времени

Дмитрий Ольшанский ломает шаблоны.

Есть такой шаблон, что революция произошла в 1917 году, а cоветская власть, соответственно, продолжалась семьдесят лет (в 1987-м, правда, ничего особенного не случилось, но так говорить было принято для ровного счета).

Между тем, если слегка разобраться в вопросе, то становится ясно, что в 1917 году никакой революции не было, если, конечно, иметь в виду не мифологию самого слова «революция», а начало подлинно новой жизни.

Настоящая революция - 1929 год. Ну а 1905-й, 1914-й, февраль и октябрь 1917-го, 1918-й, 1920-й, 1927-й - разные политические и военные предисловия.

Именно в 1929 году казенный, государственный, советский человек по-настоящему вытесняет частного человека - произошла такая большая революция, что все остальное по сравнению с ней, ей Богу, - мелочи.

И со второй датой - ровно то же самое.

Забыли про бессмысленный 1987-й, но и 1985-й, и 1989-й, и 1991-й, и 1993-й, и даже 1995-1996-е, и все-таки даже 1998-й - они тоже предисловия к революции 1999 года.

В 1999 году загулявший, утративший государство советский человек превращается в корпоративного человека.

Со второй датой, разумеется, можно спорить, но я все-таки думаю, что год революции - именно 1999-й, потому что 1999-й был тот самый первый год, когда не разрушалось что-то старое, а пришло новое, пришло и уже 14 лет как продолжается.

Рифма, кстати, не утрачена.

1929-1999 годы - как раз семьдесят лет.

***

В начале XX века большевики сочиняли своих «рабочих» и «трудящихся» практически из ничего.

Судя по всему, они на полном серьезе верили в то, что Россией - а потом и всем миром - будет управлять простой, но влюбленный в массовое индустриальное производство и вселенскую справедливость человек. И во имя воцарения человека можно принести здесь и сейчас некоторые жертвы.

Реальным же героем оказался, как мы теперь знаем, вчерашний крестьянин, темный и люмпенизированный, склонный к грабежу, организованному и неорганизованному насилию, а также диким языческим культам (например, культу так называемого товарища Сталина).

И все-таки нельзя сказать, что у большевиков ничего не получилось.

Нет, получилось.

Но не совсем то, чего они ждали.

В конце ХХ века либералы сочиняли своего «эффективного собственника» практически из ничего.

Судя по всему, они на полном серьезе верили в то, что Россией - как и всем миром, с их точки зрения, - должен управлять простой, но влюбленный в идею конкуренции, рыночного разнообразия и укрепления частного хозяйства человек, который будет создавать благо для других потому, что уже успешно создал его для себя. И во имя воцарения человека можно принести здесь и сейчас некоторые жертвы.

Реальным же героем оказался, как мы теперь знаем, вчерашний советский люмпен и уголовник, фарцовщик и комсомолец, а потом и чиновник, а потом и гэбэшник, жадный и агрессивный, склонный к колониальному ограблению «своего» государства, монополизму и укреплению частного хозяйства за несколько тысяч километров от тех мест, где извлекается прибыль. Ну и без языческих культов тоже в конце концов не обошлось (религия потребления для неофицильных жертвоприношений, религия духовной скрепы - для публичного официоза).

И все-таки нельзя сказать, что у либералов ничего не получилось.

Нет, получилось.

Но не совсем то, чего они ждали.

И вот теперь, в XXI веке, - своего «русского человека» будут сочинять русские националисты.

***

Думаю, что в давнем и знаменитом конфликте Бродского с Евтушенко и Вознесенским кругом правы были, конечно, Евтушенко и Вознесенский.

Они были добродушные, хлебосольные, всегда готовые похлопотать, заступиться и дать денег, веселые и светские пошляки и бездарности.

А он был невротик, истерик и психологически травмированный (измена М.Б., дурдом, арест и ссылка, безденежье и непечатание и т.п.) гений.

И он ненавидел их тем больше, чем больше они - такие успешные - хотели что-нибудь хорошее для него сделать и вообще «дружить».

Талант жесток, добродетель заурядна - вот и все.

И еще.

Знаете, может быть, я деградировал, поглупел, но с годами мне все меньше нравится та философия жизни, которая ассоциируется с Бродским, и все больше та, которую в каком-то смысле представляют Евтушенко и Вознесенский.

И если раньше они казались мне этакими канареечными инфантилами, а он - источником мудрости, то теперь мне, бывает, кажется, что инфантилизм, холденколфилдовщина - как раз фирменная поза Бродского.

Во всяком случае, когда ее повторяют люди, которые не являются Бродским.

Потому что, как где-то писала Лидия Гинзбург, только у юности есть право быть мрачной и безнадежной. А чем старше делается человек, тем важнее для него держать строй.

Ведь любить жизнь и принимать ее весело - куда более трудная, взрослая позиция, чем презирать ее.

Поэтому клоунские наряды Евтушенко и Вознесенского, все их кепки и шарфики - стали выглядеть для меня чем-то вроде того, что любил оптинский старец Нектарий, когда на одной ноге, например, туфля, а на другой - валенок. Есть тут какая-то взрослая, сознательная дурость, а значит, - и зрелость.

А вот в том, чтобы все время разговаривать про «бренность», - нету никакой зрелости.

В общем, как сказал другой видный старец - и для меня его фраза является лучшим объяснением того, за что я люблю махровых шестидесятников, - «Жить не тужить, никого не осуждать, никому не досаждать, и всем - мое почтение».

Дмитрий Ольшанский, писатель, публицист, Facebook