Егор Холмогоров о том, как русские ценности трансформируются в антирусские.
Никогда особенно не любил «традиционные русские духовные ценности». Слишком очевидно они противоречили моему реальному опыту бытия русским.
Но за последнее время я окончательно убедился, что они в совокупности представляют собой программу колониального контроля над поведением русских и ничего больше.
Причем хитроумную программу. Берется сильное русское качество для действий в экстремальной ситуации и объявляется нормой жизни. Экстремальное положение объявляется нормальным, и русские вынуждаются к нему адаптироваться.
Возьмем, к примеру, знаменитое «русское терпение» - умение переносить скорбь и тесноту. Терпение русским, несомненно, свойственно. Русские отлично умеют терпеть. Но значит ли такое свойство, что русский человек «терпелив»? Совсем напротив. Именно потому, что русский отлично умеет терпеть, - он не терпелив, напротив, всегда, когда и где можно, русский поспешен, жаден до жизни. Ценностью русского является как раз освобождение от необходимости терпеть - воля. Напротив, терпение - не русская, а антирусская ценность. То, чем русские ценны для тех, кто хотел бы решать вопросы за наш счет.
Разбор практически любой канонической «русской ценности» покажет, что на поверку она ценность антирусская. Ценность, при помощи которой русских удобно кушать.
***
Собственно говоря, разбор антирусских «русских ценностей» легко продолжить.
Русским, как известно, присущи особенная широта и щедрость души. Россия - щедрая душа! Щедрость русской души - этакий ломик, которым вскрывают двери русского амбара и выносят оттуда весь хлеб.
Так вот, русская щедрость - умение сделать радостную морду, когда баскаки, или холопы, или комбедовцы, выносят у тебя последнее из амбара. Ничего не жалко. Все берите. Обычно такая морда нужна для того, чтобы замаскировать последний зарытый под яблоней мешок.
Неслыханная русская щедрость - аттракцион, с помощью которого русский человек решает какую-то более серьезную проблему: дурит, притворяется, подкупает.
Показное жмотство некоторых «цивилизованных народов» нам противопоказано потому, что за века мы твердо усвоили ход мысли сильненьких: «жмотничает» - значит у него что-то есть, таится - значит есть, что отобрать.
Мой прадед Василий именно с такой щедрой души отдал в колхоз все, что он построил и возделал, научившись в плену у германцев их агротехническим премудростям. Чтоб не шлепнули и в Сибирь не услали (с кулаками соседней деревни разобрались именно так, что в локальных преданиях получило название «Вахромеевской ночи»).
Сдав все в колхоз, кстати сказать, русский мужик начал ожесточенную звериную борьбу за свою землю. За подсобное хозяйство, приусадебные участки, дачи, против налогов и обобществлений. И к концу советского строя борьбу в общем и целом выиграл. Неспившиеся крестьяне были к концу советской власти небедные денежные люди - две машины на семью, постоянно помогали детям. Работали только на себя - колхоз воспринимали как приложение к своему огороду, откуда можно что-то к себе стащить.
Нам, городским, под видом парного молока пытались продавать разведенный порошок. Но, поскольку мы были не совсем недеревенские, моя бабка обманную схему быстро просекла и пресекла.
Вот такая она, русская щедрость.
***
Если формулировать мой взгляд на этногенез в терминах Льва Николаевича Гумилева, то получится следующее.
Новый этнос возникает там, где встречаются два или более этносов, частично дезадаптированных к вмещающему ландшафту, но взаимно дополняющих друг для друга дезадаптацию. Формируется новая система адаптаций, которая определяет этническую традицию, а дальше уже многое зависит от ее силы - насколько она умело втягивает и переваривает активные элементы, насколько она глубоко и всесторонне охватывает человека, способна ли порождать новые адаптации и так далее. Именно таким способом, как я могу судить, сформировались русские.
С одной стороны, - были славяне и финно-угры, прекрасно адаптированные к пойменному, озерному и болотному ландшафту, почти слившиеся с ним. Однако им не хватало чувства больших коммуникаций. Они смотрели на реку как на воду рядом, как на убежище, а не как на путь далеко.
С другой стороны, - были варяги (и в данном контексте совершенно не важно, были ли они скандинавы, или поморские славяне, или те и другие). Главное - они были народы открытого моря, умевшие плавать по нему как никто, справлявшиеся даже с океаном. Но на их пути к богатейшим землям Византии, Ирана, арабов ни океана, ни моря не имелось. Была система рек. А они не умели плавать по рекам, так как там, где жили, рек почти не было, а речных сетей не было вообще. И тут встретились два одиночества, каждое из которых давало что-то новое: одни - стайерский масштаб коммуникаций, протяженнейший в тогдашнем мире по крайней мере на водных путях, другие - всю систему локальных адаптаций, от знания волоков до умения построить лодку-однодеревку.
Плюс на плюс дает плюс. Можно глупо сказать, что замах варягов масштабней. А можно заметить, что славяне и финно-угры могли прожить в своем масштабе и без дальних странствий, а вот варяги не выжили бы и года.
Но такого и не понимают идиоты, которые, заметив следы присутствия норманнов на Русской равнине, тут же начинают искать «господство». И других идиотов, которые из страха господства начинают кричать, что никаких норманнов здесь и видом не видывали.
На самом деле перед нами горн, где при высочайшей температуре выковывался русский этнос. Пришелец зачастую становился русским уже в первом поколении, как сейчас бывают настоящие американцы, полжизни прожившие в Европе. Не будем же мы говорить об австрийском (и тем более немецком) господстве над Калифорнией на том основании, что ее губернатором был Арнольд Шварценеггер?
Дальние военно-торговые водные коммуникации, проложенные через... тысячекилометровую равнину, - настолько специфический вид хозяйственной и жизненной активности, что он, конечно, должен был очень быстро перепаивать контакты. И превращать любого включенного в систему в руса.
Егор Холмогоров, публицист, политический деятель, Facebook
